ДИТЯ БЛОКАДНОГО ЛЕНИНГРАДА

Вот уж воистину «Ах, война, что ты, подлая, сделала…». Над историей этой ее подлости я и сама не могу сдержать слез.

Даже воспроизвести хронологию этих событий трудно, потому что сама их героиня собирала свою жизнь по крупицам, и в единую цепочку они выстроились только в 1974 году. Чтобы не запутать читателя, начну с ее рождения и первых лет жизни, с того, о чем она сама не знала долгое время.

Жила-была девочка Лорочка. Родилась она в 1940 году в Ленинграде и в первые годы своей жизни, естественно не знала, что она Герасимова Лариса Григорьевна, что маму ее зовут Людмила Михайловна, а папу Григорий Михайлович. Папа долгожданную доченьку не видел вообще, потому что в армию был призван до ее появления на свет, а с первого дня войны был направлен на фронт, да так и погиб где-то на территории Молдавии. Мама и две бабушки любили и лелеяли Лорочку два года. В 1942 году Люся умерла от голода в блокадном Ленинграде. У малышки Ларисы было много родни: две бабушки, 3 тети, дядя - это только самые близкие. Одна из бабушек, мать отца, напуганная всем происходящим, решила во что бы то ни стало спасти малышку. А для этого не было иного выхода, кроме одного – вывезти ребенка из блокадного, наполненного смертью Ленинграда. Один из ее сыновей был водителем – возил грузы и людей по Ладоге, по Дороге жизни. Позже он погиб. С ним и удалось уехать из города бабушке с внучкой. Последней из родни 11 марта 1942 года их видела тетя Зоя. Впрочем, какая тетя – ей было тогда 18 лет. И все – больше ни одной весточки, как в воду канули…

Город Александров. Тот же 1942 год. Очередной эшелон с эвакуированными ленинградцами, направляющийся в сторону г. Горький, подходил к станции. Его уже ждали люди, подводы. Им предстояло увезти и захоронить страшный груз – умерших в дороге блокадников. Около одного из вагонов маленькая девочка в шубке и шапочке смотрит вокруг большими ничего не понимающими глазами. В ее ручонке большой кусок сахара. Рядом лежит пожилая женщина. Она мертва, но руки как будто продолжают прижимать к груди подушку. Бабушку грузят на одну из подвод вместе с этой самой подушкой. Девочку куда-то уводят встречающие.

Ничего этого, конечно, не запомнила двухлетняя девочка. Все это она узнала уже спустя много – много лет. Эпизод появления ее в Александрове рассказали ей, уже взрослой, соседки по коммунальной квартире – тетя Клава Тюленева и ее дочка Тамара.

Да и та ли девочка это была? Ведь в Александрове тогда оказалась не Лариса Григорьевна Герасимова, а Лариса Ивановна Попова. Осталось от той девочки только имя. Да и то не Лора, Лорочка, а Лариса.

Ее определили поначалу в круглосуточные ясли. На выходные детей оттуда родители забирали домой. А эту сиротку, жалея ее, стала брать домой заведующая Прасковья Ивановна Журавлева. Жалость да любовь к малютке заставили ее поговорить с мужем Иваном Филипповичем Поповым и оформить усыновление. Время было не то, чтобы в истекающей кровью стране вести поиски родных. Слава Богу, что нашлась добрая душа, в такое тяжелое время согласившаяся пригреть ребенка. Так стала она Ларисой Ивановной Поповой. И совершенно не предполагала, что она – это не она. Возраст, когда память уже сохраняет события, наступил у бывшей ленинградки, когда ей уже дали другие фамилию и отчество. Почему осталось прежнее имя, узнаете чуть позже.

Лариса ту пору и сейчас вспоминает, как счастливую. Мама была добра и ласкова, вернувшийся с фронта по ранению и работающий в горкоме партии папа тоже любил ее. И ей в головку не могло прийти, что они ей не родные. Да и вообще была уверена, что ее все кругом любят. И была в какой-то мере права – люди, как выяснилось потом, знали, какая этой малышке досталась судьба, и очень жалели ее. Опять же соседи по коммуналке рассказали потом, что, конечно, знали все, но никогда не говорили девочке, она была всеобщей любимицей. А Тамара, которая была в тот день около ленинградского эшелона, добавила: «Ты была очень хорошо одета. Все говорили – не из простой семьи ребенок. Кто в ватниках, кто в чем, а ты в шубке, в шапочке меховой». Потом, когда Лариса встретилась со своими тетями, они рассказали ей, что ее родная семья была не бедная, до революции она держала свой постоялый двор. Еще, говорили, неизвестно что у бабушки было в той подушке, потому что сама она говорила: «Я ее все равно спасу, у меня есть на что».

Любимая мамочка (Прасковья Ивановна) возила ее на саночках в ясельки, смотрела ласковыми, любящими глазами, прощала детские шалости. Однажды послала пятилетнюю дочку на рынок за дрожжами: «Давай скорее, сейчас папа приедет, мы ему блины испечем». А Лариса не сдержалась, да и потратила деньки на петушка и курочку (леденцы на палочках). И съесть не может, и домой идти не хочет. Но идти надо. Мама встретила возгласом – «Что ж ты так долго. Давай дрожжи». А девочка вытащила из-за спины сладость. «Что это?» – «Петушок… А еще вот курочка…» - «Клава (это она соседке), ты посмотри что она вместо дрожжей принесла!». Отсмеявшись, побежала на рынок сама.

Однако счастливое детство скоро закончилось. Мама, которую маленькая Лариса очень любила, умерла. Это случилось в 1945 году…

Папа через некоторое время женился во второй раз, и девочку отселили в дом мачехи. Жизнь переменилась. В новой большой семье она не прижилась, чувствовала себя чужой, и очень страдала по маме, плача по ночам в подушку.

Но однажды случилось то, что, наверно, когда-то должно было случиться. Она услышала разговор за окном. «Юрка, что за девчонка у вас появилась?» - «Да это Лариска. Тетя Лида женилась на дяде Ване, а он к нам привел Лариску. Но он ей тоже не родной отец...». У девочки, которая тогда готовилась пойти в первый класс, сердце оборвалось. Как это не родной? А где же тогда мои родные? Где мои настоящие папа и мама? Еле дождалась Лариса, когда придет отец, которого она, сколько себя помнит, считала родным и без всяких сомнений называла папой. Он – на порог, и она тут же кинулась с вопросом: «Папа, ты мне не родной?» - «Кто тебе сказал?» – «Я от Юрки случайно услышала» – «Да, твои родители погибли». И все. На этом разговор закончился.

Жизнь потекла дальше, ничем внешне не изменившись. Только еще горше стало девчонке в чужом доме. Отчасти и поэтому, видимо, рано, в 18 лет, она выскочила замуж, ушла жить к свекрови. А вскоре новая беда – муж погиб, она осталась с маленькой дочкой. Уходить было некуда, и она осталась жить у свекрови. Пока снова не вышла замуж. И опять встал вопрос, где жить. На счастье военкомат предложил ее Толмачеву пойти служить по контракту в армию. И в общей сложности они служили в воинских частях больше 20 лет.

Главное событие произошло, когда в 1973 году они приехали в Александров в свой первый отпуск. Отец (а Ивана Филипповича она по-прежнему называла папой) позвал ее для серьезного разговора. «Я хочу, чтобы ты знала, кто ты, откуда». И положил перед ней пакет: «Вот это было зашито в твоей шубке, в которой ты в 42 году приехала из блокадного Ленинграда в Александров». Из пакета посыпались фотографии, документы, конверт с прядью тоненьких белокурых волос… С одной фотографии смотрела полненькая девочка с бантиком на таких же волосах, что и в конверте, в полосатом платьице, ботиночках, с куклой в руке. «Это – ты, - комментировал отец. - А это твоя мама Люся. Это твой родной отец – Григорий. По рождению ты – Лариса Григорьевна Герасимова. Твое свидетельство о рождении и справка об усыновлении тебя нами – в ЗАГСе…».

Ларисе тогда было уже 33 года. Но какой бы взрослой ни была, как бы ни ожидала чего-то подобного, как бы ни хотела узнать правду, известия эти потрясли. Она впервые всматривалась в лица своих настоящих родителей, себя самой - незнакомой, маленькой девочки из Ленинграда. Дав приемной дочке пережить первое потрясение, отец продолжал: «Я пытался их искать в 1946 году. Отовсюду пришли отрицательные ответы: неизвестно, нет возможности. Поищи, Лариса, может у тебя получится…».

В ЗАГСе ей показали книгу регистрации за 1944 год. Там она увидела свое подлинное свидетельство о рождении, в котором значились родители – Герасимов Григорий Михайлович и Герасимова Людмила Михайловна. А в справке об усыновлении приемные - Попов Иван Филиппович и Журавлева Прасковья Ивановна.

Нет, она не стала менять документы. Ведь в душе не появилось ничего, кроме благодарности им, приютившим и полюбившим крошечную жертву войны, которая только и виновата, что родилась накануне ее начала.

Куда она только не писала, где только не пыталась выяснить правду о по-настоящему родных людях, кровных родственниках. Сработал обрывок конверта из того блокадного пакета. Ленинград 167, Амбарная улица, дом 6 – 10, Герасимовой Людмиле Михайловне. Обратный адрес – г. Тирасполь, от Герасимова Григория Михайловича. Паспортный стол г. Ленинграда нашел, где эта улица, где этот дом. Родных там, конечно, уже не было, но паспортисты, спасибо, постарались – нашли ее ближайших родственников, их адреса, перечислили в ответе погибших и живых. Ответ направили не только Ларисе, но и сестрам Людмилы. Их письма встретились где-то в пути. Они написали их одновременно. Лариса, которая никого из них совершенно не знала, а потому волновалась о том, как воспримут, начала письма так: «Уважаемая Валентина Михайловна…», «Уважаемая Зоя Михайловна…».

А письма тети Валентины и тети Зои, пролившие свет на ту ее первую жизнь, были переполнены любовью и нежностью:

«Ларисочка, девочка наша родная!

Кто пригрел, кто вырастил, кто воспитал тебя в такие страшные годы? Мы оплакивали тебя все годы, как погибшую в эвакуацию...»,- так начиналось письмо от тети Вали.

Из этого письма просто нельзя выбрать фрагменты – столько в нем радости и боли, столько горя и слез, столько страданий.

«…Твоя бабушка, мама твоей мамы, жива, ей 90 лет, она очень слабая, ничего не слышит, но читает. Узнав, что ты жива и разыскиваешь своих родных – рыдает от радости и просит, чтобы Бог даровал ей еще жизни, чтобы прижать к груди тебя, дочь своей любимой дочери Люси.

Мама твоя умерла в блокадную зиму 1942 года. Она была очень хорошая: веселая, красивая, вся светлая, как березка, с белозубой улыбкой и голубыми глазами.

Папа твой, Гриша, погиб в Молдавии, было извещение в 1942 году.

Получив твой адрес, я сразу же поехала к бабушке, написала ей, что узнала о тебе в паспортном столе Ленинграда. Она прижала адрес к губам, целовала его и горько плакала.

Деточка, родная, наша маленькая Лариса, я не могу писать, слезы застилают глаза, горестные воспоминания захлестнули всю меня. Не могу представить тебя взрослой. В моих воспоминаниях ты – крохотная девочка, полненькая, крепкая, упругая и очень самостоятельная.

У бабушки сохранились несколько фотографий, которые стоят на ночном столике, всегда перед глазами. На одной ты маленькая, около года, в полосатом платьице и с куклой в руке; на другой – тебе три месяца, тебя держит на руках мама, а рядом стоит Зоя, твоя тетя. На третьей – твоя мама с подругой. Мама – кудрявая, а с меховым воротником – подруга.

Ларисочка! Ты родилась любимой дочерью и внучкой. Обе бабушки были от тебя в восторге. Но отец тебя не успел увидеть. Его взяли в армию до твоего рождения. Люся осталась в положении тобою. Он очень любил Люсю, и твое появление воспринял как счастье.

У твоей мамы было три сестры - Вера, Валя и Зоя, и брат Витя. Вера умерла в блокаду в 1942 году с голоду, будучи в положении первым ребенком, ей было 26 лет. Витя, моряк, погиб в Таллине.

Я, Валя, жива, Зоя тоже. Обе мы пережили весь ужас голода, холода и всего самого страшного, что выпадает на долю человека в блокадном городе.

Ларисочка, судя по адресу, - ты далеко. Когда мы увидимся? Очень ждем встречи. Пиши, что было, что есть.

Теперь я верю в чудо.

Пусть судьба хранит тех людей, которые стали твоими родителями. Судьба к твоим маме и папе была жестокой.

Девочка, ждем письма и встречи. Целуем тебя, родная.

Бабушка сама писать не может, она очень волнуется, руки дрожат, но очень ждет от тебя письма, чтобы самой прочесть и все узнать. Ты была ее первой внучкой и два лета своей маленькой жизни проводила у бабушки в Кикерине, где она и сейчас живет. Зоя тоже живет в Кикерине.

Следующее письмо я напишу более связно и понятно, сейчас я слишком взволнована.

Целуем тебя, милая крошка наша.

Бабушка, Валя и Зоя – твои тети.

Люся, твоя мама, была кумиром нашей семьи, мы все ее очень любили, бабушка, ее свекровь, души в ней не чаяла, а ты была ее любимой внучкой, желанной и дорогой.

Бабушка Альвина все же не выдержала и тоже написала письмо вновь обретенной любимой внучке. Ее почерк трудно понять, да к тому же она, эстонка, многие слова писала с «эстонским акцентом». Да к тому же лист закапан ее слезами. Но главное понять можно. В 1941 году ее дочь Люся приехала с Лорочкой к ней. Но ее телеграммой вызвали на работу, и она уехала, оставив на время малышку у нее. «…Как я гуляла с тобой и как я берегла тебя. Я сама сшила тебе пять новых платьев. … И вдруг немец… Я вызвала Люсю. Она приехала с бабушкой твоей. Они взяли тебя и уехали. А я осталась одна и жила 2 года 6 месяцев у немцев…». Только в 1944 году, после освобождения, бабушка Альвина узнала, что Люся умерла, Вера тоже, что Витя погиб, а вторая бабушка уехала вместе с внучкой, и от них нет никаких вестей. А когда узнали, что Лорочка жива - «мы все так плакали …плачут даже чужие люди, кому говорим об этом чуде…».

Добавило информации такое же взволнованное письмо тети Зои.

«Перед смертью твоей мамы мне на работу позвонила бабушка и сообщила, что Люся больна и просит придти. Мне было 18 лет, Люсе – 30. Жили вы на Амбарной улице, д.6, кв. 10, недалеко от Невской Лавры. Мама твоя, милая Лорочка, умерла 6 февраля 1942 года. Вскоре за ней последовала и тетя Вера. Я стояла чуть ли не целый день в очереди, чтобы получить похоронное свидетельство.

Вы с бабушкой эвакуировались 11 марта 42 г. Ярко светило солнце. На тебе была шубка и меховая шапочка. Я пришла с работы. У дома стояла машина, наполненная вещами, а в кузове бабушка, ты у нее на коленях. Мне даже попрощаться не удалось как следует.

У тети Вали есть дочь Ира. У меня – сын. У нас есть еще одна сестра - по отцу родная, а по матери нет. Лида живет в Ленинграде, приезжает в Кикерино часто, у нее три сына. Родных теперь у тебя нашлось много.

… Когда ты родилась, родная, мама решила тебе дать имя Виктория, а бабушка настояла на имени Лариса. Твоя мама была очень красива – кудрявая головка, фигурка тоненькая, стройная».

А потом была встреча, радостнее и горше которой, наверно, не бывает.

Бабушка рассказывала – перед наступлением немцев, она закрыла калитку, оставив малышку во дворе, и побежала в магазин. И вдруг немецкие самолеты, бомбы… Один снаряд разорвался недалеко от дома, и малышку засыпало землей. Онемевшую бледную девочку откопали, но отцепить руки от штакетника не могли. Пришлось сначала отпилить доски и только через какое-то время удалось разжать пальчики.

Так вот откуда этот сон, который с детства и до взрослого возраста мучил Ларису по ночам, от которого просыпалась в холодном поту. Грохот, темнота, земля, сыплющаяся на нее. Во сне умирала, и спасало от смерти, позволяло вздохнуть только пробуждение. Это, оказывается, было на самом деле.

Они нашли между собой немало общих черт. И не только во внешности. Больше всего удивила одна схожесть. Тетя Валя – левша. Младшая дочь Ларисы Инна тоже родилась левшой.

А вот бабушку Ларисы, маму отца, которая бросилась в неизвестность, пытаясь спасти внучку, и не выжившую в пути, никто не мог вспомнить, как звали. Должны знать жены отцовских братьев, которые живы, но они почему-то не захотели пообщаться с Ларисой. Искала она бабушку в списке захороненных в Александрове блокадников. Не нашла. Может фамилия у нее была не Герасимова? Да и список неполный. Так или иначе, но родня по отцовской линии ей осталась совсем незнакомой. Даже места его захоронения, Лариса, сколько не пыталась, найти не смогла.

Побывала Лариса Ивановна – Григорьевна в клубе блокадников Ленинграда «Патриот», о котором узнала в газете, в школе №5, ученики которой ухаживают за братской могилой блокадников – своих, как выяснилось, земляков. Там встретили с радостью. Удивлялись, что она не имеет статуса блокадницы.

- А до того ли мне было… Служили в армии, потом, когда умер муж старшей дочки, а затем и она сама, вернулись с Дальнего Востока домой, в Александров, растили внука. Теперь помогаю младшей дочери, внучке Ирочке много времени отдаю. Очень рада, что вернулась в Александров. Где бы я ни родилась, где бы не довелось жить, моя родина все равно здесь. Я – александровская, я люблю этот город, который приютил меня в самые страшные годы, люблю его людей, среди которых нашлись для меня – сироты – любящие папа и мама.

Сколько горя выпало на ее жизнь… А может, не одну, а две жизни? Ларисы Григорьевны Герасимовой и Ларисы Ивановны Поповой (по мужу Толмачевой)? Потому и горя хлебнула за двоих? И как сложилась бы судьба внимательно смотрящей с фотографии 1941 года ухоженной, нарядной и, по всему чувствуется, всеми любимой девочки из хорошей ленинградской семьи, если бы не подлая война, перечеркнувшая все, что было, отнявшая у нее отца, мать, фамилию, отчество?..

В. ТИХОНОВА.