АЛЕКСАНДРОВ ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦА

РОЗОВЫЙ ДОМ
ФЕВРАЛЬ 1976 Г.

Розовый дом (бывшая Коровья, теперь Огородная улица). Дорогой, милый, розовый дом! Ты стоишь и сейчас, мало изменившийся с фасада, только уже розовая краска потемнела. Из Садовни мы, вероятно, переехали сюда году в 1903. Не помню даже переезда и в какое время он совершался, только запомнила, что детская была оклеена розовыми обоями, и окна с двух сторон выходили в сад. Да, еще запомнилось, что половина дверей в мамину комнату из передней была заклеена, а на стеклах были изображены сцены из рыцарской жизни.

С розовым домом связаны воспоминания о Японской войне. Папу призвали. Выдали деньги на обмундирование и др. Мама провожала папу в Москву. Там в офицерском магазине экономического общества офицеров – не помню, как он назывался - купили повседневную форму, сюртук и особую парадную форму с эполетами и, конечно, все остальные принадлежности в виде белья и т.п. Это было перед моим днем рождения 3 октября старого стиля. Мне в подарок мама привезла альбомчик для фотографий. Он цел у меня и сейчас. Мама получала полностью жалованье из земства, выдаваемое почему-то иногда только золотыми монетами. У нас как-то стало больше средств. Мама частично расплачивалась с долгами (по лавкам мясной, бакалейной), подорожания продуктов я что-то не запомнила, его вероятно не было. Папа уехал на Дальний Восток, как тогда говорили. С дороги он присылал нам открытки видовые, а потом, с войны, письма, очень интересные.

Папа вернулся из Маньчжурии в конце 1905 года, как раз накануне революционных событий в городе. Запирался не только дом, но и ворота. Папа приехал на извозчике ночью. Кухарка (была новая) пошла узнать, кто. И на этот вопрос, получив ответ: «Хозяин», - ответила – «Хозяина у нас нет». Сколько было рассказов и о политических событиях, и о настроении солдат. Многие солдаты невежливо отвечали офицерам, но к врачам относились хорошо. На одном из вокзалов Сибири часовой попросил у проходившего генерала прикурить, и тот дал, ни слова не сказав. Много привез папа изображений на тонкой, почти папиросной бумаге китайских богов. Серебряные фигурки, очень длинные шпильки для прически, тоже серебряные, на концах с какими-то украшениями, бабочки, цветы, серебряные чарочки. Все это были очень гибкие вещи, чарочки можно было сжать, оказывается, изделия были сделаны из чистого серебра, почти или совсем без примесей. С Урала привез коробки с коллекциями минералов, а также горку, состоящую из уральских самоцветов. Она потом стояла под стеклянным колпаком.

В 1906 году была очень веселая пасха, хотя у мамы вышли неудачные куличи, которые потом пришлось печь снова. Катынский и другие смеялись и говорили, что это на радостях мама положила слишком много сдобы. Подарили каждому из нас альбомы для открыток. Тогда они получили большое распространение. Боре и Володе длинные, синие (один альбом у меня сохранился), а мне и Оле – красные с цветами на крышке.

Очень удачна в смысле близости к природе была квартира. На окраине. Дальше – овраги, кустики, где находили грибы, на горках - клубника, даже земляника, огороды и поля. Внизу, под горой был пруд, а на другой стороне Воловня – возвышенность, очень ровное место, но слегка с наклоном; там трава была небольшая и быстро выгорала. Иногда там играли в крокет. Ворота можно было расставлять на большом расстоянии. Склоны Воловни были изрезаны так, что были как бы отдельные возвышенности. В некоторых местах брали песок. А мы – дети, любили лазать по склонам, разыскивая камни, наиболее ценным у нас был кремень. Под горой встречали даже раковины, не окаменелые еще, пресноводные, двустворчатые (может от близости реки?). Внизу по направлению к Киржачскому тракту было болото, часть его была сравнительно суха, и там проводились учения солдат и ратников в стрельбе. Мы очень радовались, когда находили пули. Воловня полого подходила к Киржачскому тракту, недалеко от которого был построен холерный барак на случай эпидемии. Не знаю, охранялся ли он кем. Но только не подвергался разорению и порче. Окна были целы, внутри было несколько комнат. Окрашены масляной краской. Году в 1910-12 в нем летом жил отряд студентов в ожидании эпидемии, которой не случилось.

На Воловне стоял когда-то дом Уголковых (так говорила нянька). Когда мы приехали, оставались еще следы: фундамента уже не было, но прямоугольником оставались небольшие одичалые кусты сирени и невдалеке небольшой квадратный пруд. Края его были окантованы невысокой насыпью. Вода сохранялась там все лето, но пруд был не глубоким. Кроме растений и головастиков, не помню, чтобы там что-то вылавливалось. Пруд был обсажен большими очень старыми березами. Были и фотография, где мы снимались. Их уж, конечно, давно нет, должно быть продержались немного после нашего отъезда. В другом направлении оврага росли кусты. Обычно девочки одни туда не ходили, а с папой, или с Володей, или с Борей. Находили там по несколько штук грибов красных, сыроежки.

Через овраг можно было выйти на Юрьевский тракт и также по другую сторону – на Киржачский.

ПРОГУЛКИ

Еще совсем маленькими ходили мы из Садовни в ближние Гольяновские кусты, мимо огородников Гамовых. Они находились около арки (кусты – В.Б.). По эту сторону железной дороги - за Гольянами, как спустишься в овраг – налево, а направо – в некотором отдалении находился так называемый казенный лес. Но в детстве мы туда с папой не ходили, ходили только Боря и Володя. Гольяновские кусты росли по склону оврага, по которому весной неслись бурные весенние воды. Они устремлялись в арку под насыпью. Летом оставался небольшой ручей, местами даже пересыхавший. Он тек издалека по оврагу, собирая воду и около казенного леса, позднее называли его «Вшивая горка – Швивая горка». Этот овраг прерывался глубокими небольшими бочагами. Летом, после спада воды, через арку можно было проходить, перебираясь ближе к стене. От стены шло покрытие, вымощенное каменными плитами, местами выбитыми. Перебирались по камушкам. А весной это был хороший заливной луг, полный купальниц. Лес на склонах оврага был сравнительно молодой, преимущественно осиновый. Встречались красные грибы. Начали в этот лес ходить из часовни(?). Гуляли с Султаном, большим догом. В лесу он находил ежей и разрывал их на части, если не успевали подойти. При этом громко лаял. Потом его морда на несколько дней распухала. Печальна была судьба Султана. Есть две детские фотографии с ним. Собаку на улицу не выпускали, но вот одна из наших бывших кухарок Аннушка вечером пошла гулять и без разрешения взяла его с собой. А в это время в уезде появилась бешеная собака и она его искусала. Пришлось его отравить. В то время распространилась весть о том, что в такой-то деревне или в городе пробежала бешеная собака. Ее обычно удавалось убить, при вскрытии обнаруживался или вирус (тогда еще такого названия не было) или микроб бешенства.

Отвлеклась от продолжения о лесе. Ходить по нему было не очень удобно, он рос по склону. Цвели первоцветы, это одни из первых цветов, нами узнанных, позднее ландыши, а еще позднее кусты шиповника, плоды его мы к осени искали и ели. Но когда в 1903 году мы переехали на Коровью улицу, стали ходить в Холопово, где через несколько лет этот участок и лес были выделены Слесареву. Ходили мы через Воловню, поднимаясь по Киржачскому тракту, и продолжали идти уже через поля к лесу. Он покрывал склоны оврагов и как-то эти леса прятались оврагами, пересекались лужайками, находящимися внизу оврагов. Туда мы ходили с ранней весны, когда трава еще чуть появлялась, но поля уже желтели, покрытые желтыми цветами сорняков – сурепки, горчицы. Любили собирать на полях дикие анютины глазки, хвощи – стебельки которых были сладкими. Встречалась мать-мачеха. А в лесу через прошлогодние листья красовались хохлатки, позднее медуница с ее сине-розовыми цветами, колокольчики, копытень. Но самыми желанными были душистые фиалки. Особенно их любил папа. Это место, где можно их найти, обнаружил сначала нотариус Соколов (забыла его имя), за которыми он ходил. Были и лесные фиалки, более крупные, но не душистые. А по дороге на Воловню росли маленькие кустики собачьей фиалки. Позднее появлялся почти одновременно с ландышами сочевичник (как будто мы звали чича) с большими цветами, собранными в кисти, с крупными противолежащими листьями. Ландышей бывало очень много. Красива и лесная звездчатка. А сколько было грушанок. А А ранней весной, когда еще не сошла полая вода, в воде красовались крупные ярко-желтые цветы калужницы с толстыми стеблями. Чтобы сорвать их – наиболее красивые, лезли в воду, промачивали ноги. А позднее весь луг покрывался желтыми купальницами, а еще позднее появлялись ромашки, дрема, злаки тимофеевки, трясунки, всякие клевера, дикий мышиный горошек. Много шиповника было в этом лесу и как серьги висели плоды бересклета. Много было орехов. А за грибами ходили в дальние гольяновские кусты, дорога к которым с оврага поднималась параллельно Юрьевскому тракту, км 1,5 до них. Находили подберезовики, маслята, рыжики. В этот лес ходили с ранней весны за сморчками, строчками. Обычно, к общему удивлению, ходили мы в лес в шесть часов, когда уже все грибники были дома, но мы возвращались с полными корзинками. Белых грибов приносили немного, они росли дальше, в Забелине, за Сорокиным, за Самариным. Так далеко мы не ходили. Когда мы уже подросли, когда Володе стало лет 18-19, мы с ним ходили вдвоем, он с двустволкой, часто по такому пути: сначала шли по Киржачскому тракту до оврага, где было большое болото, тек ручей, был мостик в Сорокино. Среди воды тут был островок, поросший осокой, разными болотными растениями. До него добраться было нельзя, но там много лет летом гнездилась цапля – предмет охоты Володи. Он как можно ближе подкрадывался к этому островку. Я должна была стоять неподвижно невдалеке. Потом Володя производил какой-то звук, вероятно, хлопал в ладоши, и цапля взвивалась в воздух. Раздавался выстрел. И такая охота не однажды повторялась, но безрезультатно. Особенно не расстраивались. Потом переходили овраг, на другой стороне которого был лес. Много старых берез, дубы. К Сорокину шла дорога, обсаженная старыми березами, значительно поредевшими. Так обсаживали большие дороги, тракты. Шли по краю леса, который потом подходил к Гольяновским кустам. Часто от Гольяновских кустов мы переходили на Юрьевский тракт. Охотились за крупными бабочками. Особенно прельщал редкий махаон. У Володи были коллекции, собранные им, часто вместе с Колей. Сколько было бабочек. Перламутровки разной величины, лимонницы, павлиний глаз, перевязники. траурницы, сатиры, миноцветки (?)…

ЛИНИЯ

Любимой прогулкой было гулянье по линии, куда мы устремлялись с ранней весны, как только начинали появляться проталины, а по линии, где снег чистый, тропинки уже просохли. Дорога была одноколейной. Второй путь провели уже после Японской войны, незадолго до первой немецкой мировой войны. Тогда даже зачем-то сооружали второй мост через реку, деревянный, но потом оставили и расширили старый мост. К линии шли ямами, так называли это место, где было два или три овина или хохловских крестьян или гольяновских, бочажины с водой. Здесь когда-то, должно быть во времена Ивана Грозного и позднее, брали глину для кирпичей. Теперь тут все застроено. А раньше это было место с бугорочками и отдельными водоемчиками. Там мы ловили тритонов, жуков – плавунцов. Там вода была полна лягушачьей икры, и раздавалось всюду кваканье лягушек. А на бугорочках сначала появлялись собачьи фиалки, потом зацветал бессмертник (кошачьи лапки) с их бархатистыми розовыми, белыми, палевыми соцветиями с золотыми точечками.

НАШИ ДЕТСКИЕ ИГРЫ

Было у нас много хороших игрушек - часто приезжали родные с подарками, много значило и то, что Боря с Володей учились в гимназии и жили в Сергиевом Посаде. Два раза по году там жила с ними мама. Первый год мама жила с Борей, Володей и Мишей Катынским на квартире у Гробовых (Громовых). Хозяин был приказчик в игрушечной лавке, позднее стал сам хозяином. А какие чудные там делали игрушки.

Было у нас еще в Садовне кем-то подаренное пианино – игрушка, на которой можно было играть. Кажется, тетя Зоя, а может быть, дядя Петя подарили мне машинку, на которой можно было шить, но я почему-то мало ее использовала, а может, в те годы это было для меня сложно. На четыре конфорки у меня была дорогая плита с кастрюлями из нержавеющей стали, очень красивые. Внутри плиты - по керосиновой лампочке, соединенных попарно для двух горелок. Но можно было зажигать и одну (не знаю, как можно было дарить такие игрушки нам, еще маленьким девочкам). Только один раз я помню, как с помощью мамы или папы, под их присмотром варили картошку.

У нас были свои уголки – места, где находились наши игрушки, где мы играли. Особенно мы любили играть в куклы. У нас были у каждой деревянные ящики с гладкими стенками. Их ставили так на боковую стенку, что получалось два этажа, у нас там размещались комнаты кукол. Запомнился мне, как теперь говорят, гарнитур кукольной гостиной: мягкие стулья, красным атласом обитые, столики, зеркальный шкап. У Оли мебель у кукол была покрупнее. Были кровати, наверное, укладывали и на коробках. Самая первая кукла, о которой я помню, это маленькая изящная куколка с фарфоровым личиком и локонами. Даже помню фиолетовое платьице. Я назвала ее Жердочкой. По видимому мне это казалось очень красивым именем, а Жердочка, потому что у папы было много птиц и слово жердочка повторялось нередко. Потом помню вторую куклу, большую, очень красивую. У нее были ресницы, и она могла поводить в сторону глазами. Она была из Сергиева Посада, и соседка Шаварова сшила ей красивое платье. Я назвала ее Леной. Очень часто покупались целлулоидные куклы, которых можно было мыть (имелись ванночки), но у них руки были, как говорится, по швам. И мы с Олей шили очень простые платья им, собирая сверху, где были головки. Раз Оле купили очень большую куклу. Ей мы также сшили платье. Платье было в клетку. Оля с триумфом несла ее показать и как-то уронила куклу, голова которой разбилась. Плакали мы обе. Тетя Зоя подарила Оле офицера, небольшую куколку. Летом в саду стояла кадка с водой, и у нас здесь куклы купались и катались на лодке. Хорошей лодкой была металлическая коробка, круглая от конфет или печенья.

Когда мы уже учились в гимназии, то продолжали играть в куклы. Я умела выпиливать и делала парты: кукол усаживали учиться. В этой игре принимала участие Шура Жемчужкина – у нее был Славчик. И вот как-то (я была учительницей) захотелось мне ставить ему двойку. В колясках катали кукол по двору, саду, у дома. Очень любили мы лоскутки. Очень красивые лоскутки дорогих материалов дарила нам Надежда Павловна, соседка по Садовне, а потом давала и портниха… Были разные игры: играли в карты в пьяницы. Я помню, как Оля играла с нянькой, и, если у няньки была более крупная карта, как туз, забиравший и даму и короля, Оля требовала «отставить это» и ходить следующей. Когда подросли, играли во «всяк свои козыри» и «короли». Уже подростками, когда бывали Копыловы, Молчановы, играли в лото на «орехи». Играли в «папу римского»: посредине сидел папа, а кругом стояли стулья, на один меньше игравших. Когда папа стучал палкой, надо было заполнить места, не занявший предстоял перед папой, который заставлял его что-нибудь сделать. Играли в фанты: «Вот вам барыня прислала туалет, в этом туалете сто рублей. Что хотите, то берите, «да» и «нет» не говорите, черное с белым не берите, что желаете купить?» Надо было стараться в разговоре сбить отвечающего, чтобы он, выбирая какую-нибудь вещь, белую или черную, забываясь, сказал «да» или «нет». Когда выросли, очень любили в больших компаниях играть в шарады. Вне дома играли в «ловички» (?), лапту, городки, прятушки, крокет. Крокет нам подарила тетя Оля. Очень хорошие были шары и молотки. И мы не довольствовались площадкой у дома или на улице, а уходили на Воловню (когда жили в розовом доме).

Записала В. БОРАВСКАЯ.