ПОДВИГ И БОЛЬ – ГЕРОИЧЕСКИЕ 872 ДНЯ В КОЛЬЦЕ

Война – это слёзы, беда и горе. Война ломает судьбы, калечит жизни. Есть в летописи Великой Отечественной войны особо страшные страницы, к ним относится и блокада Ленинграда. Она длилась ровно 872 дня с 8 сентября 1941 по 27 января 1944 год – это самая продолжительная осада города за всю историю человечества. Но как бы враг не стремился покорить этот город, ленинградцы отстояли его и выстояли сами. А «блокадники» пронесли через годы свои воспоминания.

Валентина Александровна Скрынова родилась 20 декабря 1931 года в Ленинграде. На момент начала войны исполнилось десять лет. Семья жила по адресу Саперный переулок, д.5, кв. 7. Отца, Александра Егоровича, призвали на фронт. Он погиб в первый год войны. Мама, Валентина Сергеевна, работала.

– Как только объявили войну, мы сразу повзрослели, – рассказывает Валентина Александровна. – Я только закончила второй класс и собиралась в пионерский лагерь в Великие Луки, но туда не попала. На второй или третий день в Ленинграде начались бомбёжки. Дома была швейная машинка, до войны она была не у каждого. Мама после работы шила на фронт тёплое бельё и маскировочные халаты, а я возле неё вертелась и помогала.

Впервые дни мы с ровесниками строили бомбоубежище под наблюдением мужчины. В армию его не взяли по состоянию здоровья. Он рассказывал, что и как делать. Мы же взрослые, что, полы не могли настелить? Гвозди приколотить? Все могли, со всем справлялись. Помещение находилось под лестницей. Огромное, места было много. Мы его в порядок привели, вычистили. Там был сток, вроде колодца, мы всегда за ним следили, вычерпывали лишнюю воду. Во время воздушной тревоги весь наш подъезд находился внизу, в бомбоубежище. Немцы прилетали так часто, что одно время мы там даже жили, даже кровати перенесли. Летом нас бомбили, а зимой обстреливали из дальнобойных орудий.

А немцы бомбили – ужас. Нас так обстреливали! Помню, сосед говорит мне: «Валя, иди в бомбоубежище!», а я ему «Не пойду!». Он: «Иди!» Я ни в какую. Было безразлично, убьют меня или нет. Тогда дети забыли, что такое смех.

Маленькая Валя с мамой жили в интернациональной квартире на пять семей: поляков, две семьи евреев и две русских.

– Дружно жили, скандалов не было. У еврейской семьи было двое детей: маленькая девочка и сын моего возраста. Мы учились в одном классе. У них было пианино, и его мама умела играть. Когда она показывала сыну, что и как, всегда приходила за мной. Просто соседи, но как все относились друг к другу. Я не могу забыть такую добрососедскую дружбу.

ТЁТЯ ЯДВИГА

– В квартире у нас была соседка, полячка. Я её звала тётя Ядвига. Замечательная женщина! Сколько живу, её не забываю. Карточную систему ввели быстро. Когда объявили войну, люди бросились скупать спички, мыло и соль. И вот как-то раз тётя Ядвига пригласила меня к себе с кувшинчиком. Им на работе давали суп-лапшу, можно было взять, сколько тебе надо. Приду, она себе тарелку положит, мне тарелку и в кувшинчик нальёт с собой. Я не знаю её специальность, но помещение, в котором она работала, было похоже на сберкассу – характерные окошки, но что она делала, я не могу объяснить. Однажды, когда я пришла, лапша закончилась, и ей дали одну тарелку. Мы съели её пополам. Тогда мне было не к чему, но совсем скоро еды не останется…

Когда я заболела, лежала и не вставала, то тётя Ядвига мне приносила кружечку сладкого кипятка на сахарине. Где она его достала? Что она за него выменяла? До сих пор перед глазами, как она еле-еле идёт, несёт кружечку и поит меня. А я ей была только соседкой. Мама и тётя Ядвига меня выходили, подняли с кровати, я стала заново учиться ходить.

Когда мы уезжали, тётя Ядвига передала мне фотографию. Что с ней случилось, мы так и не узнали. «На память дорогой Валечке, чтобы она не забыла тётю Ядвигу. 3/III 1942».

БЛОКАДНЫЙ СТУДЕНЬ И ДУРАНДА

– Занимали очередь в магазин, а когда начиналась воздушная тревога, магазин закрывался, и занимали по второму кругу.

Мама всё, что могла, выменяла на чёрном рынке. На последнее принесла мне сою. Чтобы получить 125 грамм хлеба, мы стояли в огромной очереди. А сколько людей погибло прямо там! Мошенники были тут как тут, шарили по карманам и искали карточки.

Ели блокадный студень из столярного клея. Такие тёмные плиточки. Ещё ели твёрдую серую массу – дуранду – жмых от семечек. Это я узнала уже после войны, когда стала работать.

Мама его выменяла на хорошие вещи. Хотела провернуть через мясорубку, испечь лепёшку, но он был такой твёрдый, что даже ножик сломал. Мы дуранду сосали. Была ещё желтоватая с зелёными прожилками, но серая как-то вкуснее была.

Я уже жила в Карабаново, зашли с мужем в хозяйственный магазин, а там увидела плиточки столярного клея. Я мужа толкаю в бок и говорю: «Смотри, столярный клей. Нам мама из него студень варила». До сих пор его забыть не могу и эту дуранду.

В Ленинграде деревья не спиливали. Мы с мамой сожгли всю мебель, чтобы не для отопления, а согреть ту немногую еду. Когда мы выезжали, у нас остались две железные кровати и стол.

За водой стояли в огромной очереди. В одном дворе из трубы текла чистая вода. Мы за ней и стояли. Жили в городе, у нас даже ведра не было, так как был водопровод. Я ставила двухлитровую баночку с развёрнутыми краями в авоську и ходила поводу. Была невысокого росточка, и банка могла по земле волочиться.

А зимой были ужасные лестницы, все обледеневшие! Морозы стояли сильные, люди падали. Когда кино смотрю про Ленинград, всегда обращаю внимание именно на лестницы.

УЖАСЫ БЛОКАДЫ

– В соседнем доме была прачечная, а верхний этаж жилой. Женщина собирала детей в бомбоубежище. Одному было года 4, а второй грудной ещё. И в этот дом попал снаряд. Они провалились. Женщина с маленьким выжили, а мальчик умер сразу. Их подселили к нам в квартиру. Тогда в квартире остались мы с мамой и тётя Ядвига, остальные эвакуировались.

Через некоторое время у этой женщины умирает и второй ребёнок. Они с мамой его завернули в простыню, привязали к саням и медленно пошли на кладбище. Это был 1942 год. Целый день их не было, а вернулись в слезах. Рассказали такую вещью: женщина хотела похоронить ребёнка. Они пришли на кладбище, зашли в конторку узнать. Им рассказали. Выходят, а санок нет. Ладно, санки, а покойник куда делся. Всё обыскали. Нигде нет. Они вернулись в эту конторку. Там им рассказали такие вещи, волосы дыбом. «Не ищите, его съели». И рассказал, что иногда свежие трупы выкапывали. Ужасные вещи творились. Мы ж не знали, что происходит в Ленинграде. Сколько лет прошло, а я этот эпизод забыть не могу.

«ДОРОГА ЖИЗНИ»

– Нас с мамой эвакуировали 3 марта 1942 года. К тому моменту мы променяли всё, что у нас было. Вторую зиму было не выжить. Как только я научилась заново ходить, меня повезли на санках. Выезжали на машинах 3 марта.

Когда мы подъезжали к «Дороге жизни» по Ладоге, машину часто останавливали. Чуть ли не каждый километр. Проверяли документы. Подъезд к Ладоге сильно охраняли. Помню, нас вывозили ночью, фары горели у машин, тогда не бомбили. Мороз был сильный, лёд крепкий. Проехали хорошо.

Мы оказались на большой земле, но до конечного пункта не доехали. По дороге умерла мама. Я осталась одна среди чужих людей в незнакомом месте. Люди были разные. Некоторые хотели обокрасть ребёнка.
Я очутилась в Шалакуше. Меня должны были отправить в детдом, но там его не было. И меня отправили в райцентр в Няндом.

В Шалакушу приехал мужчина с проверкой из райкома партии. Это был конец апреля ¬ – начало мая, как раз посевная. Ему поручили заодно отвезти меня. Мы приехали поздно вечером, так я очутилась у них дома. Познакомилась с его женой и двумя сыновьями. И осталась. Его призвали на фронт в сентябре, а через год – в октябре 1943 года – он погиб. Но меня его жена никуда не отдала, так я с ними и жила семь лет с 1942 по 1949 год. У них рядом с домом был участок, выращивали картошку, но в основном в лес ходили, ягоды собирали. Сейчас их никого нет в живых.

Время было очень трудное, еды было мало. Помню, в Няндоме в столовой по карточкам давали щи. Мы смеялись, щи были такие, что «Крупинка за крупинкой бегает с дубинкой» – три листочка, а остальное вода. Ужас что было. Не дай Бог, чтобы б война повторилась.

А в 1949 году из Карабаново приехали мои подруги. Расхваливали город. Мне оставался учиться год, они уехали и прислали мне вызов. Так я оказалась в Карабаново и осталась здесь на всю жизнь. Городок мне понравился. Проработала на комбинате. Мне до сих пор здесь нравится.

Дочка Валентины Александровны, Людмила, в августе 2017 года была в Санкт-Петербурге. Люди отнеслись хорошо, открыли домофон. И ей удалось поговорить с нынешним хозяином квартиры.

– Как мне объяснили, – рассказывает Людмила, – чердак был усыпан потухшими зажигалками. Весь потолок был выгоревший.
А сама Валентина Александровна в Петербург не приезжала.

ФОТОГРАФИИ

Валентине Александровне удалось сохранить довоенные снимки с родными, она их сумела вывезти из Ленинграда. На одной – вся родня. Повод печальный – хоронили дедушку. «Как чувствовали, сфотографировались на память. Все ушли из жизни, и только я одна осталась».

Есть фотографии мамы с курсов, а на другой – маленькая Валя незадолго перед войной.
– Другой раз сяду одна, заварю чай, достану альбом и смотрю. Какие раньше фотографии были, всё сохранилось!

Беседовала А. КУЛЬКОВА.