МГНОВЕНИЯ

• 11 мая 2012
• administrator

(Записки курсанта и командира минометного взвода Василия Яковлевича Станникова).

«Перед лицом ушедших былей
Не вправе мы кривить душой, -
Ведь эти были оплатили
Мы платой самою большой».
«Шли худые, шли босые
В неизвестные края.
Что там, где она, Россия,
По какой рубеж своя?»
А.Т. Твардовский

Июнь 1942 года. Скоро исполнится восемнадцать. Весь месяц ходил на допризывную подготовку. Изучали устройство винтовки, ручных гранат, противогаза. Совсем немного уделялось времени стрельбе из боевой винтовки по мишени. Каждому пришлось выстрелить не более 5-6 раз.

Занятия по физ. подготовке и штыковому бою проводил немолодой офицер, участник войны 1914 года, Николай Владимирович Ремизов. Человек старой закалки, безупречной военной выправки относился к нам с уважением и строгостью. Немногословен. Достаточно было его взгляда.

Занятия проводились в районе Ликоуши, куда мы шли строем, несли чучела, мишени, деревянные макеты винтовок. Расставляли чучела, набитые соломой. С ними сражались. Подавались команды: «Коротким – коли! Длинным – коли! Длинным с выпадом – коли!». И мы с силой вонзали штыки в мнимого противника. Ползали на животе по-пластунски с короткими перебежками и, падая, снова ползли. Следом шел Н.В. Ремизов и делал замечания, указывая на ошибки.

Я был физически слабый, хотелось передохнуть, но следовала команда: «Вперед!». И снова ползешь к намеченной цели. Стимулируя наши силы, он часто повторял Суворова: «Тяжело в учении – легко в бою!».
Быстро пролетел месяц. Беседу о патриотизме проводил с нами военком Кононов. После беседы он раздал нам по листку бумаги и произнес несколько убедительных слов: «Ну, добровольцы, пишите заявления. Будете шесть месяцев учиться во Владимирском Пехотинском училище. Через полгода поедете на фронт офицерами. Кто не напишет, все равно возьмем. Только поедете солдатами».

Нас было 12 человек. Все согласились.

- «Молодцы. Дня через три ждите повестки».

Отправка. Ранним утром 12 августа 1942 года меня провожали мама и сестры. Начинался рассвет. Небо хмурое. Шли молча. Миновали монастырские стены. Подошли к банному мосту. Навстречу нам медленно двигалась похоронная процессия. Запечалилась еще больше мама. Да и как было не печалиться. Она в 1941 проводила двух зятей: Александра и Виктора. От них не было никаких вестей. Провожает третьего и последнего сына. Средний сын Михаил призван в армию осенью 1940 года. Служил в городе Старый Дрогобычской области, их первых накрыла война. В конце 1941 года пропал без вести.

Старший сын Николай, отслуживший действительную, с Дальнего Востока в составе Сибирской дивизии направлен под Москву (прошел боевой путь от Москвы до Праги). Очередь наступила моя.

Двор военкомата был запружен провожающими. Построили 12 комсомольцев-добровольцев и на поезд до Орехова. Но в этот день нас не отправили: не приехал за нами представитель училища. Ночевать отпустили домой. Еще одна, может быть последняя ночка дома.

Военный лагерь в двадцати километрах от Коврова. Сосновый бор, озера, небольшие водоемы, стройными рядами брезентовые палатки, линейка для построения курсантов.

6 утра. «Подъем!» - раздается. Вскакиваем, быстро одеваемся, убираем постель и по сигналу горниста выбегаем на зарядку, затем бегом на озеро умываться по пояс. Считанные мгновения. Успеть! Не то получишь наряд вне очереди, а это означало, что после отбоя будешь чистить туалет или что-то другое.

В солнечные дни в палатке жарко, трудно дышать. В дни затяжных дождей воздух становился сырым, одежда и обувь влажными. Ночью портянки сушили собственной спиной в постели.

После завтрака начинался учебный день. Шли однообразные дни: строевая муштра, физподготовка, тактика, огневая, строевые смотры и многое другое. За 12 часов занятий нас изматывали так, что скорей бы в постель и отрубиться.

Вот где я узнал цену «гражданки», которую иногда не умел ценить. Я ощущал себя роботом, выполняющим команды от подъема до отбоя.

Глубокая осень. Мы оставляем лагерь и совершаем 60-километровый поход с боевой выкладкой во Владимир. Портянками я стер ноги. Они кровоточили. Мучился я с портянками, но так и не научился ими пользоваться в лагере. Но постичь эту премудрость пришлось. Другого выхода не было.

Владимирское пехотное училище располагалось в трехэтажном здании на улице III Интернационала. Программу, рассчитанную на три года в мирное время мы, должны одолеть за 6 месяцев.

Начальником училища был полковник Санковский, моей ротой командовал Николай Писанкин по возрасту немного старше нас, стройный, строгий, требовательный, энергичный, быстрый в движениях. Этого требовал и от нас.

Шли совершенно однообразные дни. Особенно тяготила муштра, одиночная и строем. «Выше ногу!», «шире шаг!» и т.д. Занятия проводились в открытом поле. В морозные дни с ветром промерзали «до костей» в шинелях и ботинках с обмотками. Казалось: не миновать простуды, но не брала никакая хвороба. Хотелось поболеть, чтобы хоть немного отдохнуть в санчасти.

В училище возвращались строем с песнями. На спинах несли минометные плиты и стволы, по-курсантски «самоварные трубы». Наш первый взвод (высокие ростом) шел во главе роты.

Запевала Саша Гуськов («владимирский соловей»), обладал хорошим слухом и приятным звонким голосом. «Запевай!» - раздавалась команда.

«Суровый голос раздается.
Клянемся землякам:
Покуда сердце бьется,
Пощады нет врагам!»
Сотни голосов дружно подхватывали припев:
«Пехота, красная пехота,
Могучие полки.
У всех одна забота:
Фашистов на штыки!»

Забегая вперед, скажу, что меня тянуло к Саше Гуськову, что-то объединяло. В первую же поездку во Владимир я решил навестить Сашу Гуськова. Меня волновало тревожное предчувствие. Родители Саши меня не узнали. Я напомнил им 1943 год. Спрашивать о «Соловье» было незачем. Согбенная и постаревшая его мать заплакала, отец, понурив голову, тяжело вздохнул. Тягостные минуты, и я почувствовал, будто виноват перед ним. С тяжелым ощущением, что я жив, вышел из дома.

Нас, усталых и озябших, песня как-то согревала, бодрила, поднимала настроение.

Кормили нас сносно, так, что всегда хотелось есть.

Радостным днем был наряд по кухне: мойка посуды, чистка картошки, вынос отходов, мойка полов и т.д. Зато досыта похлебать супа, поесть картошки или каши. Но такое случалось очень редко. Иногда получал из дома перевод на деньги. Это был праздник. Покупал на базаре пайку черного хлеба и тут же всухомятку съедал.

Однообразные дни заполнялись до предела. А вот банный день особенно врезался в память. Всей ротой отправлялись за 5-7 км в лес за дровами в сторону совхоза «Пионер» на правый берег Клязьмы. В обмотках по колено в снегу карабкались до поленниц дров. Брали на плечи по одному, а какие потоньше – по два метровых полена и гуськом выходили на дорогу, а дальше – строем до училища. Такие «прогулки» были в любую погоду.

Наступил выпускной день. Приказом МВО № 0617 от 8 марта 1943 года нам присвоены звания младших лейтенантов. Зачитан приказ. Выдали сменное белье, ботинки с обмотками заменили на сапоги. Занятия уже не проводились. Ждали отправки.

Пришло же нам всем в головы устроить «офицерский подъем», т.е. не выходить на зарядку, а встать перед завтраком.

Дневальный подает команду: «Рота, подъем! Выходи строиться на зарядку!». Мы продолжали лежать. Прошло около часа, и в расположении появился командир роты старший лейтенант Смирнов. Мужчина средних лет, высокого роста, крепкого телосложения, с ярко выступавшими скулами и выступавшим вперед квадратным подбородком. Его суровый вид вызывал у курсантов страх и боязнь проштрафиться перед ним. За малейшую провинность он наказывал беспощадно.

Он вошел в ярость. Во весь свой диапазон командует: «Подъем! Выходи строиться!». Не дожидаясь исполнения, вбежал в спальную палату и начал на пол швырять курсантов, а теперь уже офицеров со второго яруса постелей. Лицо его сделалось багровым, глаза сверкали злобой.

Быстро построил роту. Последовала команда: «Смирно!». Проходит вдоль шеренги. Находит у кого-то не застегнутую пуговицу на кителе и командует: «Отбой!». Мы должны были раздеться до белья и лечь в постель. А ротный ходит между рядами двухъярусных кроватей и проверяет исполнение команды. Опять нещадно сбрасывал с кровати тех, кто схитрил и лег под одеяло в брюках или в кителе.

«Рота, подъем!», - кричал он снова. За сорок секунд мы должны были успеть заправить кровать, обуться, одеться и быть готовыми к построению. «Рота! Выходи строиться!». Мы пулей летим из палаты в строй по росту каждый на свое место. Так продолжалось не менее десятка раз. И только когда, видимо, самому надоела эта дрессировка, построил роту в нательных рубашках, вывел за ворота училища и бегом по главной улице в сторону Химзавода.

Справа от Химзавода – заснеженное поле с подъемом на высотку. Окраина Владимира. Смирнов развертывает роту цепью в одну шеренгу и подает команду: «На высотку! Марш! Бегом!». Бежим по целине, вязнем в снегу. Ротный бежит сзади и в шею подталкивает отстающих. Утро морозное, нам жарко, рубашки мокрые от пота. Запыхавшись, достигаем вершины высотки. Ротный объявляет перекур. Затем он обращается к нам с речью: «Последний раз посмотрите отсюда на город, на эти поля, где вы ползали по-пластунски, где проводились стрельбы и тактические занятия. Мы вас учили всему, что требуется на фронте. Я дал вам физическое испытание и доволен, что все вы его выдержали. Надеюсь, что с честью будете оправдывать звание советского офицера». Строем с песнями мы возвращаемся в училище, но голодными были до обеда.

Каверзных случаев за полгода было много, но они стерлись в памяти, но «офицерский подъем» со всеми подробностями нестираемой печатью держится в памяти, хотя прошло более 60 лет.

Дорога на фронт. В Москве сформировали состав с платформами, на которых были зенитные установки для охраны эшелона от вражеских самолетов. Чем ближе подъезжали к фронту, тем напряженнее складывалась обстановка.

Перед городом Старый Оскол налетел немецкий самолет. Поезд остановился. Команда: «Воздух!». Врассыпную выскакиваем из вагонов. Пластами на землю. Падают бомбы. Оглушительные взрывы. Зенитчики отражают налет. Самолет скрывается. К счастью, ни одна бомба ни в эшелон, ни в ж/д полотно не попала. Это было наше первое боевое крещение, потом они постоянно повторялись и как-то не вызывали страха. Выручали зенитчики.

Вот мы в Старом Осколе, в котором только что проходили ожесточенные бои. Разбитые и сожженные дома, изуродованная военная техника, снаряды, мины. Все еще не успели убрать. Для зрения, состояния души тоже первое боевое крещение.

От Старого Оскола мы обязаны пешим ходом или на попутном транспорте добираться до своих подразделений согласно предписанию. Я должен прибыть в 37 гвардейскую Сталинградскую стрелковую дивизию, в 214 стрелковый полк.

Несколько офицеров нашего училища, договорившись с командиром танка, забрались на броню. На крутом повороте один из них упал, угодив ногой под гусеницу. Ступни как не бывало, в секунду стал инвалидом еще до передовой. Опасность подстерегала на каждом шагу. Шли в прифронтовой полосе. Сбоку полевая сумка с документами, за плечами вещмешок. Оружия никакого.

Я и товарищ по училищу шли пешком по направлению к Белгороду, еще занятому немцами, проселочными дорогами, от деревни к деревне, и местные жители подсказывали нам кратчайшие и более безопасные пути.

Очень хотелось есть. Сухой паек, выданный на три дня, съеден за один день. В селах меняли на хлеб выданное белье, мыло и все, что было в вещмешке. В одном селе выменяли на белье буханку хлеба. Хлеб оказался с песком. Видимо, зерно пряталось в земле. Песок хрустел на зубах. Однако, съели ее, ни жуя зубами.

В один из трех дней мы шли мимо кладбища. Видимо, это был день Радоницы, радостного поминовения усопших. «Сыночки, будьте нашими дорогими гостями и помяните усопших…». Перечислялись имена. Подносили лафетнички самогона, пироги, сало. Мы очень подкрепились, разделив грустную трапезу.

На ночлеги устраивались в попутных деревнях. Хотелось побыстрее на место, в свою часть, где поставят на довольствие.

Степной фронт (командующий Конев) держал оборону и готовился к летнему наступлению. Командир минометного взвода. Вдвоем мы прибыли в штаб дивизии, в полк, в батальон, где нас разлучили. В роту я уже шел один. С сопровождающим отыскал блиндаж командира роты, доложил о прибытии, вручил предписание. Я был назначен командиром минометного взвода.

Дивизия понесла большие потери под Сталинградом. Формировалась в Средней Азии и пополнилась людьми местных жителей: киргизами, узбеками, казахами, туркменами. На передовой оказались люди, не державшие винтовки в руках. Мне и пришлось их обучать. К счастью, фронт держал оборону, а бомбежки и бои местного значения не в счет.

Половина солдат были русские, бывалые воины после госпиталей. Они были моей опорой: командирами расчетов, наводчиками. Ялдаши (по-русски товарищи) рыли огневые позиции, подносили мины. По моим соображениям, узбеки были сообразительными и храбрыми. По возрасту все солдаты взвода были или старше меня или годились мне в отцы. Мои трудности были и в том, что половина моих подчиненных плохо владела русским языком.

Некоторые, думаю, притворялись, что ничего не понимают и говорили: «Моя ни бельмес». И сами обнаруживали свою хитрость, когда указывали на несправедливость: «Товарищ командыр! Почему котелок каши – два ялдаш, маленький буханка хлеба – три ялдаш, а большой винтовка – один ялдаш?».

Нельзя было без сожаленья смотреть на этих «вояк», людей в возрасте. Заросшие щетиной, постоянно жевали какую-то смесь с золой. На губах пена. Этот дурман, видимо, заменял им курево.

Но я их обучал. В трудных ситуациях я вспоминал двух антиподов из своих командиров: Н.В. Ремизова, хотя время штыкового боя ушло, и Смирнова с его страстью подавить в человеке личность. Все-таки главное в любой профессии – быть человеком.

Политруки всех новых командиров предостерегали от неосторожности и легкомыслия, уведомляя о трагедии, прошедшей совсем недавно.

Наши войска держали оборону на левом берегу Северного Донца, а на правом – немецкие. Немцы вклинились на нашем берегу, захватив село Михайловское. Внезапной атакой немцы были выбиты из села. В домах остались съестные припасы: галеты, консервы, шнапс и др. Изголодавшиеся солдаты набросились на еду и шнапс, когда убедились, что продукты не отравлены. Немцы, придя в себя, вскоре предприняли контратаку. Наши солдаты потеряли боеспособность. Всех их постигла смертельная участь. Немцы снова заняли Михайловку.

Каждый день и не один раз над нашими окопами летали «рамы» (немецкие самолеты-разведчики). Следом начинался артобстрел. Рвались мины, снаряды, свистели осколки. Мы находились на огневых точках, в окопах и замаскированных блиндажах. Мы горели желанием отвечать огнем, но стратегия командования не позволяла обнаруживать себя и готовиться к наступлению.

Новый маневр. Нашу дивизию бросают на другой участок фронта. Предстояло пройти около 70 км при полном боевом снаряжении с минометами и минами на спинах.

Шли ночами и днем под прикрытием самолетов.

Изнурительная жара, умывались потом, насквозь промокли гимнастерки, смертельно хотелось пить, но фляжки давно были пусты.

Привалы делали для приема пищи. Стоило только присесть и немного расслабиться, как тут же засыпаешь. На третьи сутки засыпали даже на ходу, ноги продолжали двигаться. Оступившись, падали, но вставали и шли. Теряешь ориентацию и будто куда-то проваливаешься.

Без пищи можно обойтись несколько дней, а без сна на третьи сутки становишься чумным и плохо управляемым человеком. Я испытал это на себе в этом 70-километровом походе.

На пути водная преграда – загнивший зловонный водоем, который переходили по пояс, увязая в тине. Здесь недавно шли бои. Жертвы боев разлагались. Воздух насыщен тошнотворным запахом. Вились над нами тучи комаров. Вскоре в меня поднялась до 40 температура. В полевом госпитале быстро согнали температуру, через неделю я был в строю. Но врач сказал, что на время приглушили малярийные микробы. Все может повториться, если будет прогрета селезенка. Слова его оправдались в госпитале после ранения.

Немцы готовились к наступлению. Намеревались взять реванш за поражение под Сталинградом. Ежедневные артобстрелы, бомбежки. Шли бои местного значения, велась разведка боем.

Немцы возлагали надежды на «Тигры», «Фердинанды», «Пантеры» с непробиваемой лобовой броней. Наши артиллеристы научились их уничтожать особыми снарядами, а пехота поджигала «зверя» зажигательными бутылками.

Все мы были в ожидании большого сражения в ночь с 4 на 5 июля. Ночью моросил мелкий дождь. Хотелось пить, но воды не было. Растянули плащ-палатку, набрали дождевой воды. Вода была горькая, но жажду утолили.

Прохоровка. Пятое июля 1943 года. На рассвете, в пять часов утра, мы опередили немцев примерно на час до их планового наступления, начав первыми мощную артподготовку.

Огонь вели одновременно тысячи орудий разного калибра. Земля дрожала, небо заволокло сплошным дымом, будто наступила снова ночь. Уши заложило, не слышно голосов рядом стоящих. Если существует ад, то это и был настоящий ад. Артподготовка длилась около часа, а снарядов и мин выпущено, наверное, не менее железнодорожного состава.

Немцы, придя в себя, открыли ответный огонь. На нас пошли «Тигры» в сопровождении автоматчиков. Наша пехота, поддерживаемая и минометным огнем, отражала натиск немцев, но на отдельных участках фронта отступила.

Шли воздушные бои. Огненными факелами падали на землю горящие самолеты, со взрывами врезаясь в землю. В воздухе зависали парашюты с летчиками и, как подвижные мишени, расстреливались с земли. Плотность огня все усиливалась. Снаряды противника долбили передний край нашей обороны. Пехота удерживала бешеный натиск врага. Бой с каждым часом усиливался.

Ранение. В этом бою 5 июля 1943 я был тяжело ранен в грудь. Пуля пробила правую руку, легкие, прошла в миллиметрах от сердца. Я чувствовал, как в сапоге хлюпает нога. Сознание мутилось. Мой помощь принял на себя командование взводом.

Вгорячах я пополз по полю к окопу. Пытался встать и идти, но услышал окрик артиллеристов с крепкими словами: «Ложись! Ты нас демаскируешь!».

Кругом рвались мины, свистели осколки, но мне было уже безразлично. Терял сознание. Очнувшись, продолжал ползти на левом боку. Свалился в окоп и потерял сознание.

Очнулся, когда меня несли на плащ-палатке двое санитаров. Окоп выходил к опушке, где была развернула санрота. Меня погрузили на Студебекер. В кузове лежали раненые прямо на ящиках со снарядами.

Машина поднималась на пригорок в отрытом поле. Немцы по ней вели огонь. Шофер умело выскакивал из-под огня, делая резкие повороты вправо, влево, вперед, назад, а нас подбрасывало в кузове. Лавируя между разрывами, машина въехала в балку, куда долетали только отдельные шальные мины.

А вот и фронтовой госпиталь. Прямо на земле, на сосновом лапнике лежали сотни раненых, им оказывали неотложную помощь. В брезентовых палатках хирурги делали неотложные операции. Раненые прибывали и прибывали. И парадокс, необъяснимый и нелепый, гвоздил полусознание: в жестокой мясорубке на одном поле убивали и калечили здоровых людей, на другом шла борьба за жизнь каждого человека.

Нас снимали с машины. Несколько человек не вынесли тряски. Меня положили на лапник, забинтовали грудь, руку, сделали укол. Дышать становилось все труднее. Я чувствовал, как плюхают в крови легкие. Приходя в сознание, вспоминал маму и всю семью. Мысленно прощался.

Я отполз в кювет, заросший бурьяном. Больше уже никуда не хотелось ехать. В этом полном безразличии только хотелось пить. Слышал, как выкрикивали меня по фамилии. Я не отозвался. «Опять тряска»…. Но меня нашли в кювете и погрузили в кузов машины.

Всю дорогу ехали под палящим солнцем. Очень хотелось пить. Пить не давали.

Четыре месяца со мной мучилась медицина: нянечки, медсестры, врачи – в разных госпиталях: в полевом, в тыловых: Мичуринска, Тамбова, Мелекеса. Я всегда лежал в палатах с тяжелыми ранениями. Жить очень хотелось.

Но почти каждое утро санитары выносили из палаты таких же молодых под белыми простынями, с которыми объединяла жажда жизни. Не моя ли завтра очередь, поневоле ввергала в уныние мысль.

Но медицинские работники той поры были нашими ангелами-хранителями. Они меня вырвали из рук смерти. Те, что постарше, видели в нашем брате детей, которых умели пожалеть, подойти неофициально, а просто по-человечески.

Я должен быть в госпитале уже в команде выздоравливающих месяц. Но ко мне подошла начальник госпиталя Нейштадт, очень любимая нами пожилая женщина. Видя мое подавленное настроение, просто сказала: «Что, очень хочется домой? Тогда я выпишу пораньше из госпиталя и дам 30-дневный отпуск амбулаторного лечения в домашних условиях».

Всю последующую жизнь, когда я бывал в школах, в экскурсионных поездках с ребятами вместе с женой, неизменно читал стихи, посвященные медицинской сестре. Это наши окопные стихи, которые согревали наши души. Но кто их автор? Выяснить до сих пор не удалось. Несомненно одно: это воин Отечественной, благодарный ангелам-хранителям.

ПОСВЯЩАЕТСЯ МЕДИЦИНСКОЙ СЕСТРЕ

Не смолкая били пулеметы,
Рвались мины, воя и звеня.
Я смотрел вперед - а глаз намётан,
Зоркий глаз таёжный у меня.
Вижу: между двух далёких кочек
Синеватый стелется дымок.
Пробежал немецкий пулемётчик
И в сугроб нетронутый залёг.
Я - туда. Работаю локтями,
Каждою минутой дорожу,
Целиной, промёрзшими снегами
Пулемёт проклятый обхожу.
Он в сугробе невысоком спрятан.
По ребятам из укрытья бьёт!
Приподнялся я, хватил гранатой –
Вдребезги немецкий пулемёт!
И рванули мы с тройною силой,
Сбив завесу вражьего огня,
Только злая пуля подкосила,
Навзничь опрокинула меня...
Огляделся – снег кругом дымится,
По спине мурашки, грудь жжет…
Вижу, в отдалении сестрица
Голову склонила и ползёт.
Подползла и ласково сказала:
«Потерпи, голубчик, я сейчас...»
Рану мне она перевязала
И с палаткой белой занялась.
Хрупкая, склонилась предо мною,
В инее - и шлем, и прядь волос.
Взял бы я её одной рукою
И куда прикажете понёс!
Но - не мог... А поле всё дымилось,
Белая метелица мела.
Девушка теплей меня укрыла
И вперёд со мною поползла...
Я очнулся - нет на мне шинели,
Где-то снег и мёрзлая лоза...
На меня так ласково глядели
Голубые, ясные глаза.
Я поправлюсь! Я, наверно, буду
В битвах, в переходах, на ветру,
Но клянусь: навеки не забуду
Маленькую, нежную сестру!

Выборку из записок мужа В.Я. Станникова предоставила для публикации Е.К. СТАННИКОВА.