АЛЕКСАНДРОВ В 1812 (ПО И.М. СНЕГИРЕВУ)
- 31 августа 2012
- administrator
Проведение в России мероприятий, посвященных 200-летие Победы России в Отечественной войне 1812 года в самом разгаре. 25 августа 2012 года на фестивальной площадке д. Шаликово Можайского района открылся Международный фестиваль «Во славу Отечества 1812-2012». Празднование победы русского духа над захватчиками 200 лет назад идет по всей России. Кульминация его – традиционный Международный военно-исторический праздник «День Бородина» состоится уже через несколько дней – 1-2 сентября, и обещает стать самым грандиозным событием юбилея, побывать на котором намерены и некоторые александровцы. Ведь Александров не обошла стороной Отечественная война 1812 года. Кроме участия в ополчении, наш город, район, хранит память о событиях того времени, связанных с именем Митрополита Московского Платона, с которым была знакома и находилась в дружеских отношениях профессорская семья Александровских священников Снегиревых.
Мы предлагаем вашему вниманию рассказ об этом.
Автор посвящает этот материал краеведу В.И. Старикову, не успевшему завершит книгу о митрополите Платоне.
Профессорская семья Снегиревых корневая александровская – несколько поколений Снегиревых были здесь священниками. Известность семье пришла со времени пребывания в Александровой слободе цесаревны Елизаветы Петровны. Отец автора записок – Михаил Матвеевич, родившийся в семье Александровского священника Матвея Снегирева в 1760 году, был крещен в Христорождественском соборе Александровой слободы и восприемницей его, т. е. крестной матерью была Елизавета Петровна. Так гласит семейное предание Снегиревых, записанное И.М. Снегиревым. Красивое предание не очень соответствует действительности. В указанное Снегиревыми время императрица не бывала в Александровой Слободе, и если событие имело место быть, то оно произошло 30-ю годами раньше, и крестили в те годы деда И. М. Снегирева. Отец автора записок был учеником Платона. Близко знакомым Митрополиту по Москве был и другой родственник Снегиревых – Иван Савич. В тревожные для отечества обстоятельствах судьба соединила давних знакомых в Махрищском монастыре осенью 1812 года, о чем свидетельствуют записи профессора Ивана Михайловича Снегирева.
МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ В МАХРИЩСКОМ МОНАСТЫРЕ
В последних числах мая 1812 г., Платон отправился в Махрищский монастырь и оттуда в Берлюковскую пустынь, как для поправления здоровья своего, так и для обозрения хозяйственных дел, от коих не отвлекала его и болезнь. В Москву он прибыл тогда, когда уже Наполеоновы полчища перешли через Неман и внезапно вторгнулись в западные пределы нашего отечества. О готовящемся губительстве Платон предсказывал по заключении Тильзитского мира. 19 июня он уехал в Вифанию…Когда достигла Вифанию сия весть (о войне – В.Б.), убийственная для сердца Платона, в котором и самая болезненная старость не могла охладить пламенной его любви к отечеству, тогда он воскликнул: «Боже мой, до чего я дожил»… Это сильно подействовало на здоровье старца, и без того уже слабое, но не лишило присутствия духа... Платон для свидания с Государем несколько раз собирался ехать, но, обессилев, возвращался назад с прискорбием… 14 июля послал с наместником Троицкой лавры в благословение образ прп. Сергия, устроенный из гробовой его доски и сопутствовавший Петру 1 в походах и сражениях. … Государь вручил икону Московскому ополчению, как бы желая, чтобы прп. Сергий был предводителем оному… Из Св. Синода наслан был указ о пожертвованиях со стороны Духовенства: тогда и митрополит Платон принес от себя значительную сумму денег и вызвал на это Троицкую лавру, Вифанский и Махрищский монастыри, Троицкую и Вифанскую семинарии. Все охотно жертвовали по возможности. Митрополит жил в Корбухе, здесь был у него загородный дом (под Троицей). Когда он подъехал, его встретили сослужившие с ним и высадили у крыльца. Тут он остановился и, обращаясь на все 4 стороны, как будто вслушиваясь в чьи-либо слова, несколько раз повторил: «Ключ от Москвы взят – злодей в Смоленске!»… Заметив печальные их лица, Платон промолвил: «Но Бог милостив, мы все вооружимся и все пройдет…».
В самый день Бородинской битвы, 26 августа, прибыв в Москву, Платон остановился на Троицком подворье. Слух о его приезде поселил новую надежду в жителях Московских, которые помышляли о битве под стенами Москвы, многие, обрекая себя на смерть за родину, по долгу Христианскому напутствовали себя св. Тайнами. По призыву графа Ростопчина, которого французы выдавали за воспитанника митрополита Платона, москвичи с хоругвями из церквей готовились идти на три горы, защищать священную для них столицу; толпы народа приходили в Кремль к Арсеналу за оружием, которое там раздавалось желавшим, и уже многие, вооружась чем кто мог, конные и пешие явились было на Трехгорном поле и тщетно ожидали там Главнокомандующего. Разнесся слух, что сам Платон явится на три горы, или на Поклонную гору благословить Русское воинство к решительному сражению с неприятелем и что русские искупят Москву своею кровию, или за нее положат головы.… Платон долго молился со слезами, сам не мог встать, его подняли, карета уже была готова, его посадили в нее и повезли вечером 31 августа с Троицкого подворья прямо в Вифанию.
Первого сентября состоялся совет в Филях. На другой день, в понедельник 2-го сентября, неприятели заняли Москву… Страшное зарево пожаров возвещало и в Вифании скорбевшему Платону об участи Москвы… 3-го сентября Наполеон вступил в Кремль…
Митрополит заботился об отправлении некоторых из лаврских сокровищ в Вологду… Из Вифании не хотел он выезжать в твердом уповании на милосердие Божие и на заступление Преподобного Сергия, и даже убеждал Наместника лавры Самуила не оставлять ее, говоря, «если куда-нибудь из нее удалится, то и без неприятеля найдутся свои враги, еще хуже его». Самуил послушался, но окружавшие Митрополита, смущенные разными слухами, столь оробели, что 4 сентября почти насильно увезли его в Махрищский монастырь. Слышав же, что ни в лавре, ни в Вифании нет наполеоновских войск, он вопреки убеждениям окружавших его, через восемь дней возвратился в Вифанию, где и пробыл до 30 сентября.
Между тем получено было известие в Вифании, что значительный отряд неприятельской пехоты и кавалерии по Троицкой дороге доходил до Малых Мытищ, в 48 верстах от лавры; с другой стороны, по Владимирской дороге, достиг Богородска, а по Дмитровской выжег село Марфино и занял самый Дмитров в 40 верстах от лавры, где французы, как видно из их собственных описаний, ожидали найти сокровища вековые, и не ошиблись бы… Но Платон был уверен, что если нечестивцы прикоснутся в Москве к образам Божиим, то погибнут.
Во время пребывания в Дмитрове пятитысячного отряда французов, которому дано было повеление идти на беззащитную Троицкую лавру, никто не оставлял сей обители, в ней даже искали себе убежища и жители Москвы, избежавшие насилия неприятельского. Тогда в народе распространилась молва, будто неприятелям на Троицкой дороге метались многочисленные полчища, коих грозный вид остановил их на пути к Сергиевой лавре. Но достоверно, что густые туманы, или неведомый какой-то страх, то слухи о многочисленном войске, стоящем в засаде, двукратно преграждали путь врагам в Сергиеву обитель. Не взирая на угрожавшую опасность и всеобщее смущение, митрополит не хотел выезжать из своей Вифании в уверенности, что врагов не допустит Преподобный Сергий в свое достояние. Некоторые из окружавших намекнули ему, что они оставят его, если он не выедет в Махру. Платон вынужден был уступить таким настояниям, и отправился из Вифании в Махру… Нетерпеливо ждал он известий, какие доставлялись ему летучей почтой казаков, наблюдавших по Троицкой дороге за движениями неприятеля. Сам расспрашивал выходцев из бедствующей столицы и вместе с ними делил скорби, как добрый пастырь. Почти каждый день слушал он божественную литургию в этом монастыре, им возобновленном и украшенном. Тогда уже и глаза, и голос, и ноги стали ему совершенно изменять, и жезл его не поддерживал. Его водили, или, лучше сказать, влекли под руки. Он начинал терять соображение, иногда не узнавал окружавших его. Бывали минуты, когда Платон пробуждался от самозабвения и дремоты душевной. Слезы более чем слова выражали его чувства.
Наступил октябрь месяц и с ним вместе морозы, каких давно не запомнили в России. Наполеон еще гнездился в Москве. Отряды войск его в Дмитрове и Богородске разоряли, грабили жгли по дорогам, ведущим в Троицкую лавру, где в праздник Покрова Божия Матери учреждено было крестное хождение вокруг Сергиевского посада, по просьбе жителей оного и по соизволению Платона. Толпы окрестных жителей, московские и можайские выходцы стеклись по звону, начатому в 7 часов утра. В этом священнодействии, соединясь с братиею лаврскою, приходские священники из Троицкого посада и из Москвы совершили с коленопреклонением и слезами молебное пение всемилостивому Спасу, Божией Матери и прп. Сергию. В этот самый день, назад тому два века, поляки отбиты были от ворот Московских – и в этот же день французские отряды оставили Дмитров и Богородск. Таково было начало их бегства и гибели. 6-го октября они поражены были под Тарутиным и Полоцком. Одиннадцать дней октября сделались достопамятнейшими в 1812 г, как и в 1805. Минуло уже 40 дней пребывания Наполеона в древней столице – срок его торжеству и терпению русских, как пришла отрадная и вместе с тем ужасная весть в Махру, что неприятель, отчаянный и смятенный, оставил Москву, и что нет Москвы. Потрясения от взрывов Кремля, отозвавшихся в окрестностях столицы, подтвердили такое известие, только отчасти оказавшееся справедливым – Московский кремль, творение веков, краса древней столицы, блюститель святыни и древности, представлялся воображению одною безобразною грудой камней, в какую и намерен был Наполеон превратить его, при внезапном своем выходе из Москвы, где не дождался ожидаемого им мира и раболепства. Все и было приготовлено к совершенному разрушению, чтобы не оставить камня на камне, чтобы истребить все священные памятники веры и благочестия, все воспоминания, драгоценные для сердец русских. Но в самую полночь при октябрьском безоблачном небе, вдруг ливень быстрым потоком разлился над самым Кремлем и остановил дальнейшее действие подкопов. Древние стены его дрогнули, но не пали. Только некоторая часть стены, три башни, Филаретовская колокольня, часть Никольских ворот и Арсенал были взорваны. Соборы, церкви и монастыри уцелели вместе с Митрополичьим домом, построенном при Платоне, и впоследствии обращенном в Николаевский дворец. 11 октября начальник тверского ополчения отправил своего адьютанта в Вифанию к Митрополиту Платону с известием об изгнании врагов из столицы. Фамилия вестника – Палицын, и весть восхитила Платона, от радости он заплакал и, перекрестясь, сказал: «Слава Богу, Москва свободна и я теперь умру спокойно».
В самый день взрыва Кремля Платон возвратился в Вифанию из Махрищского монастыря, где пробыл 12 дней.
Уже наступило 11 ноября: накануне этого дня вечером, Платон при других сказал духовнику своему: «теперь все решится»…. Не более часа Архипастырь томился и в два часа по-полудни так тихо угас, что даже не приметили его последнего вздоха…
Я (И.М. Снегирев) в это время был у вечерни в Махрищском монастыре с родителем моим, профессором Московского университета, хорошо известным Платону».
ВСТРЕЧИ СЕМЬИ СНЕГИРЕВЫХ С МИТРОПОЛИТОМ ПЛАТОНОМ В МАХРЕ (1812)
«Мы добрались до Берлюковской пустыни (на реке Воре, впадающей в Клязьму, восстановлена митрополитом Платоном). Не долго мы гостили в этой уединенной обители; неприятельские мародеры, или как называл их народ - миродеры, стали появляться в ее окрестностях, и послышались ружейные выстрелы. Под предводительством Ивана Саввича (прадеда И.М. Снегирева), мы поспешили к Махрищскому монастырю, стоящему на устье реки Махрища… Там мы застали митрополита Платона, привезенного на Махру из Вифании. Мы приютились в монастырской слободке. Когда мы сидели грустные в избе, вдруг отворилась дверь, и двое послушников вошли к нам с блюдами кушанья. «Его святейшество, узнав о вашем сюда приезде, изволил прислать вам три блюда своего кушанья: пирог, похлебку и жареную рыбу». После мы узнали, что митрополиту дали знать о приезде моего отца перед самым обедом; стол был накрыт и кушанье поставлено: «Несите все к Михайле Матвеичу». Батюшка после обеда ходил со мною благодарить митрополита за такое родственное участие.
… «А Бонапарту с ватагою своей», - глворил Платон с расстановкою, - «не сдобровать и в Сергиевой обители не бывать. Слышь, я ведь не велел убирать там мощей и драгоценностей. Бонапарт восстанет на святыню, а святыня против него. Куда ему устоять!».
ОКТЯБРЬ 1812 В АЛЕКСАНДРОВЕ
Иван Саввич оставался еще в Махре, а батюшка с нами отправился в свой родной город Александров... Живые предания, хотя и занимали мое внимание, но мысль стремилась к Москве; разные слухи, противоречащие одни другим, то радовали, то стращали нас. Мы недоумевали, что будет с Москвою, с Россиею, с нами самими.
Ночью мы с жителями Александрова выходили на улицу смотреть на ужасное зарево с Московской стороны; небо все пламенело; казалось, пламень волновался. Такое поразительное зрелище наполняло нашу душу страхом и унынием. «Видно, горит наша матушка Москва!» - повторяли многие.
Пред рассветом 11 октября, спросонья, нам показалось, будто что-то грянуло не один раз, и будто весь покой, где мы спали, поколебался. Сперва мы приняли это за тревожный сон; но сон был в руку. Через несколько времени, в Александрове получено известие, что наш священный Кремль взорван, зажженная Москва догорает, а французы из нее вышли и Бог знает, куда идут.
Приехав в Троицкую лавру около полудня, мы услышали в ней 12 ударов в большой колокол. На вопрос, что значит этот необыкновенный звон и в необыкновенное время, на постоялом дворе нам отвечали: Митрополита Платона не стало: он скончался в Вифании».
Публикация В. БОРАВСКОЙ.