ПО КОННОМУ СЛЕДУ
- 22 января 2015
- administrator
Когда и где именно появились первые лошади на земле Александровской, не скажет никто. Искать следы лошадей нужно в местах, где пролегали древние дороги. Таких дорог, кроме рек и волоков, в древности на нашей земле было две. Они пересекались примерно на границе современных Переславского и Александровского районов. Об этом свидетельствует топонимика, археология и, конечно, предания. Дорога с севера на юг шла из южных степей, из Южной Руси вдоль реки Шерны (по свидетельству археолога С.З. Чернова), где расходилась вверх на север, в сторону Ростова и на северо-восток в сторону Суздаля, Шуи и далее к Волге. Шуйское направление по Татищеву следует называть дорогой в Белую Русь, где Шуя считалась царским городом. Вторая, древнейшая дорога шла с запада на восток со стороны приильменских славян в сторону суздальского Ополья. О доледниковых находках останков лошадей на этом пути пока не известно, но у соседей - владимирцев в Сунгире были найдены украшения, изображающие лошадей возраста 25 тысяч лет. Вывод напрашивается сам собой – лошади появились на нашей земле очень давно.
Самым ранним свидетельством присутствия и почитания лошадей следует считать местное народное предание о древнем божестве Плихане. Впервые о нем рассказал наш земляк М.Н. Макаров в 1838 году (напечатан в однотомнике и трехтомнике «Русские предания»). Макаров писал, как практически до середины 19 века в местах почитания Плихана на р. Дубне, проводился обширный крестьянский торг, где торговали и лошадьми. Здесь же были и культовые капища поклонения Плихану. Мне могут возразить – нет прямой связи между лошадьми и Плиханом. Оказалось –есть. В другом местном же предании Макаров упоминает Полкана, получеловека-полуконя. Макаров и более поздние исследователи отождествили Плихана-Палехана с Полканом, эдаким родственником древнегреческих Кентавров-Китоврасов. М.Н. Макаров писал: «У нас каждый крестьянин не запинаясь, назовет вам рослого и здорового человека Полканом; древний Полкан весьма короткий знакомец всякому из наших простолюдинов, и всякий из них вам расскажет, что богатырь Полкан не человек и не конь, но какая-то смесь и того и другого… и понимают Полкана так же, как своих сивок, бурок, вешних каурок, с которыми Полкан, будучи и сам почти конем, не имел никаких нужд!». Конь-человек был любимым персонажем лубочных картинок, разносимых офенями. И не только лубочных картинок. Взять хотя бы любопытную историю, как попал в любимые образы каргопольской игрушки полуконь-получеловек, нареченный Полканом. Принято считать, что свою родословную он ведет от древнегреческого Кентавра, или Китовраса. Однако некоторые исследователи образов русского народного искусства, в том числе Г. Дурасов, считают, что Полкан гораздо роднее божеству древних славян Плихану, или Полехану, близкому Яриле-Солнцу, нежели Китоврасу, или Кентавру. В. И. Даль, вероятно, согласно М.Н. Макарову, считал Полкана полуконем, сказочным животным, кентавром. Не исключена трансформация имени Плихан в Полкана. Возраст каргопольского Полкана – не менее 4-х тысяч лет. Такого же возраста, вероятно, и наши древние дороги. Почему-то не сыскала Полихана ни у соседей суздальцев, не в справочниках по славянским древним празднованиям и обычаям. Беру на себя смелость, со ссылкой на Макарова, считать Плихана местным конным божеством; это уж потом и за пределами нашей земли он станет Полканом, Китоврасом, Кентавром. Конечно, родиной коней мы, наверное, не были, но как конюшенная земля – прославились.
Самым первым историческим свидетельством появления на нашей земле прекрасных лошадей является приезд сюда из Южной Руси на княжение братьев Бориса и Глеба. Это событие датируется 1010 годом. Оба князя на древних иконах изображаются на прекрасных лошадях, всегда разных мастей, но всегда темной и светлой. Возможно это дань законам иконографии. Светлый конь чаще изображается золотистым. Такие красавцы кони восточных кровей тогда назывались «фарями» от слова «фарь». Они-то уж точно отличались от древних Полканов. Так подходим к истории появления аргамаков на нашей земле.
С XV в. торговля лошадьми с русскими княжествами на несколько столетий постепенно сосредоточилась в руках татар Ногайской Орды, занимавшей огромную территорию от Волги на западе до Иртыша на востоке и от берегов Каспия и Арала на юге до Тюмени на севере. Ногайцы приводили на продажу не только степных лошадей, которых русские стали называть «ногайскими» конями, но и кровных восточных скакунов. Ко времени правнука Дмитрия Донского, великого князя московского Ивана III (1440-1505), слово «фарь» было уже забыто и благородных восточных лошадей стали называть татарским словом «аргамаки», то есть скакуны, прибавляя к нему «ногайские» независимо от того, была ли это лошадь персидской или иной породы. Персидские лошади ценились особенно высоко за их большой для того времени рост, нарядность форм и спокойный темперамент. Потребность в великолепных конях особенно сильно возросла в связи с тем, что при Иване III было покончено с зависимостью от татар и при дворе великого князя, женившегося на племяннице последнего византийского императора Софье Палеолог, были установлены сложная обрядность и пышность.
Именно по древним дорогам из Прикаспия перегонялись южные лошади кочевников, лучшие из них отбирались для князей и их дружин. Конечно, ногайцы, а затем татары, знали вкусы своих потребителей и даже заказчиков. В Астрахани и Казани, станичники, сведущие люди, отбирали лучших про государев обиход от 6 до 8 тысяч коней; записав и запятнав их, отправляли в Москву с табунщиками. В пути станичники отмечали аргамаков и лучших верховых лошадей для государевой конюшни. В Москве им производилась оценка на государевом дворе, уплачивались деньги из государевой казны, и принятые лошади поступали в конюшенное ведомство, во главе которого стоял конюший, звание которого было учреждено при Иване III.
На путях перегона лошадей по древней суздальской земле, конечно, и в местах торга каждого большого села, в старинных документах упоминается присутствие коновалов (Ананий Федоров, 18 век), а не кузнецов. То есть, ветеринарное обслуживание лошадей с древних времен было непременной частью народного коневодства в северной Руси. В районе выше названной второй –широтной дороги, М.И. Смирновым, переславским краеведом , упоминались топонимы Конищево, Конюхово, Конюцкое, Конюково, Конино, Аргамаково, Аргамаков враг, Большие и Малые Пастбища, село и деревня Половецкое и др. Думаю, что через эти населенные пункты проходил ежегодный конный перегон.
Если возвратиться к князьям Рюриковичам, то они со своими малыми дружинами и ближним двором были здесь частыми участниками охотничьих промыслов и забав. Дорога по р. Шерне и расположенные по ней населенные пункты, относились к территории бортного, соколиного и конюшего путей. «Пути» являлись важной частью духовных и договорных грамот. Содержание лошадей на таких путях являлось обязанностью местного крестьянства. Начиная с великого князя Ивана III, ближнее Подмосковье стало обустраиваться кобыльими конюшнями, так необходимыми на случай приезда для охоты владельцев земель и охотничьих угодий, на «осенования».
Если не при Иване III, то при его наследнике Василии III появились конюшни и в Александровой слободе, в районе улицы Староконюшенной, просуществовавшие до Смутного времени. При Василии III весь конюшенный наряд для псовой охоты, входил в состав Конюшенного приказа, учрежденного в 1511 году. Охотничьи лошади Василия III, по свидетельству Герберштейна, отличались красотой и принадлежали преимущественно к породе аргамаков. Обслуживало кобыльи конюшни все население Волости Великой слободы, ставшее именоваться позднее Слободским станом.
Иван Грозный предпочитал для охоты также «аргамаков – жеребцов добрых», как он писал Баторию.
Царь Федор Иоаннович, передавая Годунову государственные бразды правления, «даде ему и свое государево многое жалованье и вотчины», в том числе и «конюшенные слободы».У автора нет сведений о принадлежности Александровой слободы царю Борису Годунову.
Лжедмитрий I (Дмитрий Самозванец) был большой любитель хороших лошадей. При нем ногайские лошади пригонялись в Москву громадными табунами, так что Маржерет, капитан гвардии Самозванца, имел случай видеть до 40 тысяч ногайских лошадей сразу. Думается, что богатые кобыльи конюшни Александровой слободы в годы смуты были разграблены как литовцами, так и своими ворами.
При царе Михаиле Федоровиче коневодство стало возрождаться. При нем числились более 10 кобыльих конюшен, одна из них в Александровой слободе. В случные периоды лучшие жеребцы из аргамачьих отводились в слободы на кобыльи конюшни. Михаилу Федоровичу ежегодно дарилось не менее десятка жеребцов, в основном аргамаки (Зезюлинский, кн.1, стр 37).
При Алексее Михайловиче имелось уже 18 известных конюшен, среди них Александровская в Александровой слободе. (Зезюлинский, стр.39): Конюшенный двор в этой слободе занимает 9дес. с лишним; пастбища для лошадей были довольно обширны: «…по р. Сере лугов с десятин 20, да на пустошах и на росчистях в длину с версту, поперек в треть версты»; на оброк ничего не отдавалось из этих пастбищ, все травилось государевыми лошадьми. Если в этой конюшне лошадей бывало иногда очень много, то их пасли по бору (иногда для корму в эту конюшню пригоняли лошадей из других конюшен). Породы не названы; в 1663 году здесь было меринов – 97, жеребцов – 72, 1 конь. Всего 170 голов. По росписи 1666 г. в зиму на корму в Александровой конюшне в стойле и в стадах 290 лошадей, да пригнано12 октября из Москвы садненных да уморенных 51 лошадь, в ноябре пригнали из Москвы еще 79 лошадей. Всего было на корму домашних и пригонных 398 лошадей». ( Зез., 97). В феврале их уже стало 476. Только в сведениях за июнь упомянута аргамачья порода: «в стойлах домашних, стоялых молодых аргамачьих жеребцов 3 лошади да меринов новочистых 6 лошадей каретных возников, да прошлого 173 года кладки мерин домашний санник да аргамак калмыцкий, всего отведено к Москве 20 лошадей. Да из стада отогнано в Юрьевец Поволской – 275 лошадей». Отстоявшиеся, вылеченные и откормленные лошади отправлялись в Москву, это кони калмыцкие и нагайские, мерины нагайские выкормленные и сытые – всего 283 лошади.
Любовь к лошадям унаследовал от Алексея Михайловича царь Федор Алексеевич. Число конюшен при нем не намного уменьшилось. Вместо старой аргамачьей конюшни в Москве он выстроил обширное здание под названием «Аргамачий двор». При Федоре Алексеевиче разделение лошадей было своеобразным: на аргамачьей конюшне лошади «всякие»: аргамаки, жеребцы, мерины и иноходцы.
Все знают, что царь Федор Алексеевич прожил очень мало, но почему – мало кому известно. Из рассказа Артамона Матвеева: «будучи по 13-му году, однажды сбирался в подгороды прогуливаться с своими тетками и сестрами в санях, им подведена была ретивая лошадь: Федор сел на нее, хотя быть возницею… На сани их село так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала на дыбы, сшибла с себя седока и сбила его под сани. Тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежавшего на земле Федора и измяли у него грудь, отчего он и теперь чувствует безпрерывную боль в груди и спине; вероятно, он проживет недолго, а потому не может быть государем нашим»… Артамон Матвеев погиб в одно время с царем Федором, но его предчувствие сбылось – царь умер очень молодым… Тем не менее именно этот царь очень любил Александрову слободу, быв здесь не менее 9 раз.
В БОРАВСКАЯ.