ХОРОШО, ЧТО ТЫ НАШЕЛСЯ

• 12 февраля 2015
• administrator

 Письма с фронта от моего отца перестали приходить в июле 1943 года. Вернулись также и два письма мамы, посланные ему в том же месяце, с пометкой «адресат выбыл». Никаких сведений об отце не было до 1946 года. Мама все эти три года писала письма в Народный Комиссариат Обороны, в Управление госпиталями, в воинские части, чтобы хоть что-то узнать о судьбе своего мужа.

Уже после победы, в 1946 году, пришел ответ из одной воинской части. В нем сообщалось: «Ваш муж, старший лейтенант Арефьев Василий Иванович, погиб 18.09.1944 года». Место захоронения не было указано. Вскоре пришло сообщение из другой воинской части, в котором сообщалось, что старший лейтенант Арефьев Василий Иванович «служил в их части, геройски погиб и был похоронен в селе Колыбаевка Молдавской ССР». О дате гибели не сообщалось. Наконец, в мае 1946 года пришло извещение из военкомата: «Ст. лейтенант Арефьев В.И. умер от ран 24.07 1943 года». Место захоронения указано не было. За год до этого, в июне 1945 года, мамой был получен ответ из управления госпиталями, в котором сообщалось, что ее муж Арефьев В.И. на излечении в госпиталях не находился. Такая неразбериха заставляла маму сомневаться в достоверности сведений о гибели нашего отца. Она продолжала ждать.

Последний запрос о судьбе отца был сделан ею в 1975 году. Из Центрального Архива Министерства обороны прислали ответ: «В списке безвозвратных потерь 56-ой мотострелковой бригады не числится». Это была воинская часть, где воевал отец в 1943г. Что оставалось думать? Иногда, когда речь заходила о войне и об отце, мама высказывала некоторые предположения о его судьбе, но они были мало похожи на реальность.

Мама скончалась в 1992 году. Остались письма отца, которые были аккуратно сложены и перевязаны ею. Также аккуратно хранились и ответы на запросы об отце.

Теперь мне предстояло продолжить поиски сведений о судьбе отца. Я решил внимательно прочитать все письма отца с целью узнать, в каких местах он воевал и, может быть, найти дополнительные сведения, которые могли бы помочь найти ответ на вопрос, куда выбыл отец из части? Читая письма отца, которому в начале войны и было-то всего двадцать шесть лет, я старался понять, что скрывается за, казалось бы, обычными строчками писем. В первые дни разлуки с близкими он все еще мыслями был дома. Он был мужем и отцом, был сыном своих родителей, а уж потом солдатом, что и проявлялось в его письмах.

Отец был призван в первые дни войны. Может быть, он призывался и не в составе батальона первого призыва, о котором писал в своей заметке в «Голосе труда» участник войны В. Ратнер, но в одном из первых призывов. Отец отслужил в армии в 1938 году и имел звание старшего сержанта, то есть это был уже неплохо обученный солдат. Уже в августе 1941 г. от него пришло письмо из г. Калуги. Отец писал: «Быстро готовят на фронт». В октябре он написал: «Из Калуги выбыл давно, по направлению Орла, а потом Сухиничей, а потом Серпухова и, наконец, прибыл в Москву, а дальше не знаю куда. Такой большой путь надо было проделать на автомашине под дождем пуль».

Трудно сказать теперь, почему их часть двигалась в таких разных направлениях, а вот о «дожде пуль» мне известно точно от брата моей мамы, служившего с отцом в одной части в начале войны. Дядя мой, Власов Василий Иванович, закончил войну в Германии в звании подполковника. Он мне рассказывал, что тогда, в том походе, их обстреливали с воздуха немецкие самолеты: «Звук, который издает очередь пуль, врезаясь в землю, похож на звук разрываемого холста». Часть их, видимо, понесла немалые потери, иначе бы ее не направили на переформировку после этих перебросок. Ни отец в письме, ни дядя в разговоре со мной, ни словом не обмолвились о том, что чувствовали они под обстрелом с самолетов. Но почитайте книгу писателя Д. Гаранина «Мой лейтенант», где очень талантливо описан страх и ужас человека под обстрелом и бомбежкой, попавшего под них в первый раз. Правда, Гаранин описал переживания ополченца, то есть человека практически штатского, а не военного.

На переформировку часть, где воевал отец, была направлена в Гороховецкие лагеря, где их готовили к отправке на Калининский фронт. Даже уже погрузили в вагоны и повезли, но по какой-то причине вернули обратно. В марте 1942 года отец был направлен на учебу в Ивановское военно-политическое училище, где должен был учиться на политрука. Из училища он писал, что «учиться очень тяжело». Кроме того, что был курсантом, он еще выполнял обязанности старшины роты. В роте у него были «люди грамотные», среди них, очевидно, были работники и секретари райкомов и горкомов партии, а у отца за плечами было всего 7 классов. Учился отец в училище 3 месяца и был выпущен в звании старшего лейтенанта. Это произошло в июле 1942 года. Никаких отпусков, хотя бы на 1 день, молодым офицерам не дали. Сразу из училища они должны были прибыть в Москву за направлением на фронт.

Отец ехал в Москву из Иванова через Александров, и у него появилась возможность забежать домой к семье. Жили мы тогда у деда с бабушкой в деревне. Мне было два года. Я всегда говорил маме, что помню, как приезжал папа. Она, педагог по образованию, мне не верила. Что мог запомнить 2-х летний ребенок? Но у меня в памяти некоторые эпизоды того дня отпечатались очень отчетливо. Отец пришел утром. Меня разбудили, и он пытался взять меня на руки. Но я не узнал его, вырывался и даже плакал. Потом мама объяснила, что это папа, и я перестал вырываться из его рук. Это я помню смутно. Но еще три эпизода помню отчетливо, особенно хорошо запомнил проводы и прощание с отцом. Провожать отца за околицу пошли только мы с мамой. Хорошо помню то место на дороге в город, где отец прощался с нами. Конечно, я не понимал что происходит. Запомнилась мне военная форма отца. Был он в гимнастерке и пилотке. Запомнил я и то, что, попрощавшись со мной и мамой, он быстро пошел по дороге. Пройдя несколько шагов, он вдруг повернулся и подбежал к нам. Опять поцеловал нас и побежал. Дорога в город идет в этом месте на подъем. Я помню, что добежав до самой высокой точки подъема, отец повернулся к нам и помахал рукой, и его быстро не стало видно.

Почему отец бежал, а не шел, мне долго было непонятно. Объяснила мне это потом, уже повзрослевшему, двоюродная сестра, которая старше меня на 12 лет. Она находилась в тот день, когда приходил мой отец, в доме деда. Отец торопился на поезд, он боялся опоздать. Что помогло мне, двухлетнему ребенку, запомнить приезд отца? Понимать важности происходящего я не мог, но запомнил этот день на всю жизнь. Отец был расстроен тем, что я его узнал не сразу. Об этом он написал с фронта.

Прибыв в Москву, 25.07.42 г. вся группа молодых лейтенантов получила направление на фронт, а через неделю отец написал: «Нахожусь на фронте в 100 метрах от противника, пишу в окопе, настроение хорошее». Сразу он был назначен политруком роты, а через месяц он уже был комиссаром батальона. Из писем видно, что он хорошо понимал ответственность, которая легла на него. Наверно, он хорошо понимал и опасность своего положения В одном из следующих писем можно прочитать и такое: «пишу, а сверху бомбы ... не дают написать письмо любимой жене», при этом им было допущено, единственный раз, крепкое выражение. Письмо он дописал, но по изменившемуся почерку в конце письма можно судить в какой обстановке он его дописывал.

Кроме забот по должности и фронтовой опасности, ему пришлось пережить пришедшее из деревни известие о смерти его отца. Об этом он написал: «помер отец, пришлось пролить слезу». И по должности не все гладко шло у молодого комиссара. Вместе с командиром батальона они допустили какой то просчет, за который «их с комбатом ругали», а отцу объявили взыскание по партийной линии. Это обстоятельство сильно беспокоило молодого военкома, о чем он писал неоднократно.

Новый 1943 год отец встретил в полевом госпитале, куда он попал после ранения. Через две недели его выписали, несмотря на то, что он «чувствовал себя слабым». Осколок остался в ноге. Через месяц он оказался уже в стационарном госпитале, где осколок вынули и рану лечили в течение 2-х месяцев. Как следует из его письма, госпиталь находился в Новохоперске Ворошиловоградской области. Домой после госпиталя его не отпустили. Снова на фронт. Теперь его назначили командиром стрелковой роты.

Часть его в это время находилась в Купинске Харьковской области. Отсюда 16 июля 1943 г.отцом было написано последнее письмо. Писал он письмо «в тяжелую минуту, сидя в окопе». Письмо написано на четвертушке листа, и содержит хорошие сведения: «Аттестат и деньги выслал..., должны присвоить звание капитана. На фронте успех, хорошо фрица били». После этого, письма от него перестали приходить, посланные ему два письма, как я уже говорил, вернулись: «Адресат выбыл».

Теперь, собрав сведения о том, где он находился перед последним ранением, я написал запрос в Центральный Архив Министерства обороны в городе Подольске. Вскоре пришел ответ. А в ночь перед тем днем, когда почтальон опустил конверт из Архива в мой почтовый ящик, мне приснился сон.

Сон был такой: я зашел в какую то комнату или избу, где было много людей, видел, что это люди свои, родные, но никого из них я не запомнил. И вдруг вижу: идет мне навстречу отец, одет в гимнастерку с петлицами, как на последней фотографии, присланной с фронта. Когда он приблизился, я ему сказал: «Ну вот, хорошо, что ты нашелся, а то мы тебя уже три раза похоронили». На этом мой сон оборвался. Никогда, ни до того, ни после отец мне не снился. Почему он приснился именно в тот день, когда пришел ответ? Наверно по той же причине, по которой я запомнил его посещение, когда мне было два года. Из Архива на этот раз сообщили, что отец похоронен в г. Россошь Воронежской области.

Мы с сыном, которому тогда исполнилось 14 лет, не откладывая, собрались, и поехали в этот город. Зашли в военкомат, где нам помогли по спискам найти, в какой из братских могил похоронен наш отец и дед и где она находится. Таких могил в городе Россошь более десяти. Нас даже вызвались проводить работники военкомата, закончившие ночное дежурство.

В той могиле, в которой похоронен отец, лежат 570 солдат и офицеров. Над могилой установлен обелиск и таблички с именами похороненных воинов, но не всех, 180 воинов не были опознаны при захоронении. Могила находится на городском кладбище. В то время, когда мы сыном и работниками военкомата стояли у могилы, мимо проходили пожилые женщины, они шли навестить могилы своих близких, похороненных рядом. Они подошли и спросили, откуда мы и кто из наших похоронен в братской могиле. Узнав, что мы приехали издалека и что здесь похоронен наш отец и, увидев его фотокарточку, они начали громко причитать и плакать. … Отзывчивы наши люди к чужому горю. Воистину получилось как в песне:

«Чужие люди нас в землю зароют,
а жены чужие всплакнут».

В то время, когда мама посылала запросы, искала мужа, в архиве не было сведений о месте захоронения отца. Появились они позже, при введении компьютерного учета и при получении сведений с мест захоронений. Потом, через интернет, удалось найти страницу журнала госпиталя, в который был привезен раненый отец. В журнал записаны сведения о раненых, в том числе и об отце. Мы прочитали описание раны, полученной отцом. Из части после ранения он выбыл живым, поэтому в списке безвозвратных потерь части не числится. Думаю, что пока его из Харьковской области, где шли бои, довезли до госпиталя в городе Россошь, он в дороге умер от потери крови, такая у него была рана. Наверно, поэтому и ответили, что на излечении не находился. Надо сказать, что в журнале госпиталя не был записан адрес родственников отца. У многих раненых адреса родственников в журнале указаны, а у него было написано: «Сведений нет». Как получилось, что у отца не было с собой адреса жены, непонятно. Но, вероятно, и извещение о его смерти по этой причине пришло только через три года, а место захоронения нашли через 50 лет. Не дожила мама до этого дня. Наверно, она так и не поверила окончательно в гибель мужа. Таким, как она, поэт написал от имени не вернувшихся:

Жена моя красивая и строгая,
всю жизнь с войны прожившая вдовой,
прости меня, прости родимая,
что не вернулся я живой.

Е. АРЕФЬЕВ.