В ОККУПАЦИИ
- 31 марта 2015
- administrator
До войны я закончила только 1 класс. Но все, что пришлось пережить, увидеть, и сегодня всплывает в памяти очень ярко, как будто было недавно.
Перед самой войной мы переехали к бабушке в деревню, сейчас это Псковская область на границе с Латвией. Отец с 1939 года был кадровым офицером, и его призвали сразу. А мы на лошадях пытались уехать подальше от фронта. Я шла рядом с телегой, а мама с двумя младшими мальчиками сидела в телеге и кормила грудью сыночка, которому не было еще и 9 месяцев (это наш будущий летчик). Отъехали мы недалеко, остановились к вечеру в красивом сосновом бору. Верхушки сосен были очень яркие, стволы на солнце оранжевые, а высоко-высоко кружили самолеты. Были слышны какие-то хлопки. Взрослым стали копать укрытия. А я ходила, и все кругом рассматривала - было интересно. И вдруг недалеко от меня, пригнувшись, пробегает мужчина в светлом костюме и как-то тревожно сообщает: мы попали в окружение – ложитесь на землю и в канавы. Мы легли, притаились, прижались друг к другу, и как-то сразу все стало тревожно и непонятно.
Мы вернулись домой, а через несколько дней наша территория уже была занята немцами. Бабушкина изба была крайней от большака, по которому еще недавно день и ночь шли и шли наши солдаты в сторону Ленинграда, красивые, опрятные, чистые, почему-то не строем, а группами и без оружия.
Вскоре мы увидели немцев. На зеленых мотоциклах с колясками по 2 человека они влетели в наш двор. Бабушка спрятала среднего брата в сарай. Ему было всего 3,5 года и он постоянно ходил с палкой на плече и громко кричал, что он герой Советского Союза. Бабушка испугалась, что немцы это услышат. Но они спросили молока, яиц и умчались на своих трещотках вглубь деревни.
Август 1941 года. Женщины серпами жнут рожь в полях вокруг деревни. И вдруг над самой крышей нашей избы появился самолет со звездами на боку. Летчик отодвинул прозрачное ограждение, смотрел на нас, вроде бы рукой махнул, и сразу началась стрельба. Из-за деревьев появился немецкий самолет с черными крестами на крыльях. Мама с поля кричит нам, чтобы мы прятались. Я полезла под кучу сена, а мальчишки прижались к избе. Это было так близко, рядом, что невыносимо страшно. Скоро клубок метущихся самолетов удалился от нас за деревню. После этого ночами я стала прятаться под кроватями, на четвереньках, ползком убегать и искать убежища. Бабушка меня ловила где-нибудь в дальнем углу под кроватью, успокаивала, прижимала к себе. Страх и стремление куда-нибудь спрятаться преследовали меня много лет, даже когда стала взрослой. Мы по звуку мотора могли определить наш это самолет или немецкий. Тяжелый-тяжелый, монотонный звук - самолет загружен бомбами – летит в сторону Москвы, легкий звук – летит назад, уже пустой. Много бомбили Великие Луки.
Бабушка иногда говорила: «Дочушка, ложись на землю, послушай, как гудит земля». И я слушала этот тяжелый, сплошной, не умолкающий ни на секунду гул, сотрясающий землю.
Вскоре в деревне поселились каратели. Наша избушка была ветхая, вросшая в землю. В такие немцы загоняли жителей из хороших домов, в которых располагались сами. Жили люди в хлевах, в сараях.
Мы стали часто, а потом и постоянно, слышать душераздирающие крики женщин и молодых мужчин из того сарая, рядом с которым располагался немецкий штаб. И днем и ночью по всей деревне разносилось рвущие душу крики. Было ясно, что людей там пытают. Бабушка мне говорила, чтобы я закрывала уши ладошками. Но даже после, когда в сарае уже никого не было и крики прекратились, если мне надо было пройти мимо этого сарая, у меня все внутри сжималось, мне казалось, что меня туда сейчас затолкают только за то, что мне страшно.
Младший брат еще не умел ходить, только ползал. Приполз как-то к горячему самовару, который стоял на полу у шестка печки, половица пошатнулась, и самовар с горячей водой опрокинулся на него. Малыш получил сильный ожог, а лечить негде и нечем. Мама днями и ночами носила его на руках, держа вниз животиком. А в соседней деревне жила медсестра Лена. Она стала приходить к нам, кипятить льняные тряпочки в льняном масле и прикладывать их к пораженным местам. Через несколько месяцев ожоги стали заживать.
Пришла осень. И по первому снегу на дровнях, мимо наших окон, провезли мертвую Лену. Вот только она к нам приходила, радовалась, что мальчику становилось лучше, и вдруг ее нет. Мама долго плакала. Оказывается, Лена была оставлена на вражеской территории для внедрения к немцам, для работы на них, чтобы как-то пользоваться их лекарствами для помощи партизанам, но кто-то ее выдал.
А в другой деревне жила большая еврейская семья. Старшую девочку я знала по школе. Отца звали Залман. Над ним фашисты просто издевались. Много раз инсценировали повешение, но он всегда «срывался», хотя был худой, маленький. Говорили, что немцы использовали для этого повешения шнурки. Несколько раз проходил он мимо наших окон совершенно безумный. Бабушка смотрела в окошко, крестилась и причитала: «Батюшка Залман опять идет». Ну а потом его просто пристрелили.
Холодной осенью арестовали нашу маму. Пришли ночью и увели почти раздетую. Это был, наверное, 42 год. В эту ночь в деревне арестовали несколько человек, а выдал их молодой парень, не выдержавший пыток. Арестовали за связь с партизанами, хотя связи еще и не было, а были только разговоры о том, как бы найти возможность уйти к партизанам. А мама наша все время хотела нас переправить за линию фронта, а самой остаться здесь.
Бабушка стала каждое утро уходить из дома рано утром, а возвращалась ночью. Она ходила по деревням и расспрашивала, не слышал ли кто-нибудь о ней. Нас она закрывала на замок, и мы целыми днями сидели на окошке и ждали, плакали. Иногда она узнавала, что маму увели дальше, что ее били, насиловали, что когда она теряла сознание, ее выбрасывали на снег, а когда приходила в сознание, все повторялось. Обещали и нас – детей привести на эти допросы. Позже одна знакомая мне говорила, что когда их допрашивали вместе, то она видела, что на маме не было живого места, она была вся черная.
Однажды бабушка вернулась рано. Уставшая, заплаканная, молчаливая, и мы узнали, что мама просила передать в нашу деревню, что ее повели на расстрел. Но ее не расстреляли, а переправили в г. Опочку в лагерь, а затем в Латвию в г. Резекне в концлагерь для обмена военнопленных. Это был страшный лагерь. Как потом говорила мама, там было так холодно, что ночью волосы примерзали к стене. Один раз в день давали баланду, водили строем на работу. Однажды пленные проходили мимо какого-то дома, хозяйка которого шепнула, что их будут сжигать – Убегайте!
Рядом с лагерем протекала речка, куда женщины отпрашивались что-либо постирать. Мама попросила разрешения, и, дождавшись, когда охранник отошел подальше, нырнула. Нашла тростинку и под кустами в корягах просидела до ночи в воде, и пришла к той хозяйке – латышке. Она ее спрятала в навозной куче. Там она пробыла, пока не пришли наши.
Зимой 43 года всех жителей деревни согнали в одну избу, в другой части которой у немцев был штаб. Старики и дети сидели на нарах и под нарами. Лежать можно было только по очереди. Вечерами освещались коптилкой, сделанной из гильзы пушечного снаряда и заправленной какой-то маслянистой густой жидкостью. Дым был черный и ядовитый.
В эту избу к нам приходили еще и беженцы из-под Ленинграда. Они были голодные, больные, простуженные. Помню одного мальчика лет 14-15, у которого часто случались приступы эпилепсии. Место у них было на проходе, посередине комнаты на полу. С ними были две женщины. Они отогревались, наши их подкармливали, и они куда-то уходили. Приходили другие.
Печь в избе топилась постоянно. И вдруг кто-то крикнул, что мы горим. Началась паника. Я схватила своих братишек. Один на спине, второй на руках - и так стала пробираться к выходу. Осталось в памяти, что весь дверной проем был забит людьми, пытающимися протиснуться на улицу, а на полу лежали старушки в платках. Не помню, как, но мы оказались во дворе на большой куче снега. И вдруг я увидела, что через огород по глубокому снегу прямо на нас мчится немецкий танк. В смотровую щель танка очень близко я уже видела карие глаза молодого немца. Прижав мальчишек к себе, я наклонилась вперед и шагнула навстречу танку. И он вдруг как-то осел, зад его опустился низко на землю, а из люка вылез почти мальчишка, очень худой, в зеленой немецкой форме.
А около второй части дома (где штаб) стояла группа немецких солдат, которые разговаривали о чем-то, весело хохотали, не обращая ни на кого внимания. Он подошел ближе к ним: «… медхен-девочка … бледная, с белыми глазами, с детьми … почти голые, босые…» и еще что-то обо мне. За 4 года в оккупации мы уже многое понимали по-немецки.
Даже сейчас, вспоминая мчащийся на меня танк, становится не по себе. Почему я тогда шагнула почти под его гусеницы? От отчаяния, безысходности? А может, в сознании где-то мелькнуло, что в танке тоже люди, и может быть в них осталась капля сострадания к детям? А ведь мне было всего одиннадцать с половиной лет….
Каждое утро к нам приходил какой-то начальник, подбирающий людей для работы – рыть окопы. Я была рослая, и бабушка мне шептала, чтобы я присела. А он стоял в дверном проеме с хлыстом в руке и кричал: «Ду русиш швайн, шнель» (ты русская свинья, быстрей!).
Потом бабушка маскировала меня под больную: «Комрад, медхен кранк» (девочка болеет). Но один раз он меня все-таки вытащил. Копали в снегу проходы.
29-го февраля 1944 года вся деревня собралась встречать наших. Какие же они были все красивые, розовощекие, родные, говорящие на понятном нашем родном языке…. Женщины обнимают, целуют их.
Как только нас освободили, за нами на несколько дней приехал отец, чтобы отвезти нас в детский дом г. Кувшинов Калининской области. А мы почти совершенно голые, на нас какие-то старые холщевые, все в заплатках, рубашки, а штанишек у мальчишек и совсем нет. Помню, папа положил на плащ-палатку одного сыночка, обвел карандашом, вырезал и сшил на руках что-то вроде трубочки, потом такую же трубочку сшил для другого сына. Так и повез нас.
Директора детского дома он уговорил не разлучать нас. «Скоро война закончится, и я их заберу» - услышала я в приоткрытую дверь. А ведь мне нужно было учиться, все 4 года я не училась, ни писать, ни читать, ни считать не умела. В детском доме стала помогать на кухне.
Дети были худые, молчаливые, не смеялись и часто умирали от болезней и истощения. Нас, девчонок, кто был постарше, весной стали посылать в лес рвать крапиву. Варили из нее щи с мелкой сухой рыбкой (снетки). И вот стал слышен детский смех. Мы оживали. А я до сих пор верю в целебную силу этого растения.
Как-то утром, очень рано, меня будит воспитательница и говорит: «Вставай, к тебе приехала мама». Я не поверила. Подумала, что это ошибка какая-то. Меня подвели к женщине, которую я не узнала… Маленькая и очень худая. Я хотела сесть к ней на колени и соскользнула, не удержалась. Долго к ней привыкала.
Когда мы приехали домой, война еще шла. Пошли в школу. Писали на газетах, а вернее на том, у кого что было. Бабушка нашла чернильницу-непроливашку, а вместо чернил приспособила свекольный сок. Очень много занимались военным делом. Девочек учили перевязывать раны, накладывать шины, уметь пользоваться подручными средствами. А мальчишки учились стрелять и бросать гранаты. Все учились правильно ходить в строю.
9 мая 1945 года к нам на школьный стадион пришли два офицера из госпиталя, очень больные, один из них все время держался за столб. Объявили, что закончилась война. Мы похлопали в ладоши и тихо разошлись. Никаких эмоций. Но метрах в 100 от школы проходила железная дорога из Риги на Москву. С запада на восток почти непрерывно шли поезда с военными. Мы встречали поезда с теплушками. Вагоны были открытые, и через их барьеры перевешивались солдаты с букетами цветов, которые им подарили на остановках. Они кричали «Дети, ребята, закончилась война!». Тогда-то мы и поверили и почувствовали радость. Кричали: «Ура!», плакали.
Мы выросли за годы войны, и других почти и не помнили. У нас не было детства. Не было книг, кино, игрушек, мы не знали конфет и сахара, ели грубый хлеб. И мы в полной мере познали страх, когда расстреливали знакомых и близких, увозили толпами из деревень в рабство, увозили навсегда, когда сами были на волоске от гибели. Этот страх неистребим – мы и сегодня как заклинание повторяем: только б не было войны, только бы не повторилось…. И сердце сжимается от страха.
Т. ЧЕБОТАРЕВА,
г. Александров.