В ПАРТИЗАНСКОМ ОТРЯДЕ
- 19 апреля 2015
- administrator
Несколько лет назад прочитала в Интернете очень скупую информацию о героях, которые, по моему мнению, достойны большей памяти. Написано было о том, что работники милиции Александр Михайлович Сережкин и Зинаида Ивановна Мамчур погибли в борьбе с оккупантами. Сережкин А.М. был командиром партизанского отряда, ставшего заслоном перед Клухорским перевалом. Этот отряд не дал возможности немцам вторгнуться в Грузию. До оккупации Сережкин был начальником НКВД в станице Исправная. Зинаида Мамчур, мать двоих маленьких детей, работала в Исправной в паспортном столе. Эта редкой красоты 24-летняя женщина обладала удивительным мужеством. Как партизанская разведчица она была расстреляна в Псебае. В Кировском партизанском отряде «За Родину» оказался предатель. Большинство молодых людей, находившихся в отряде, погибло. Командира отряда сначала зверски изуродовали, потом расстреляли.
Мои попытки найти о них более полную информацию не увенчались успехом. Неужели я осталась последним свидетелем и хранителем памяти о погибших молодых героях. А их помню. Красивую девочку-подростка, связную отряда, погибшую вместе с отцом. Веру Филиппову, Мару Хмелевскую, Надю Груздову, Марфу Кулакову, 20-летнего учителя Александра Безродного... Это те, кого я узнала, оказавшись на базе партизанского отряда А.М. Сережкина в Карачаево-Черкесске, в районе Клухорского перевала, у истоков реки Уруп.
В 1942 г. моя семья: я, восьмилетняя девочка, 6-летний брат Гена, мама Нина Петровна Кацура, бабушка Мария Анатольевна Кацура были эвакуированы из Москвы, где жили до войны, в станицу Исправная. Там с семьей жила бабушкина дочь Александра Васильевна Кацура, которая работала вторым секретарем райкома, а муж ее – Анатолий Павлович Карпенко был помощником начальника НКВД, т.е. Сережкина А.М.
Летом 1942 года стремительное наступление немцев так называемой Брандербургской дивизии, отсекло от большой земли Карачаево-Черкесию и Краснодарский край. Начали создаваться партизанские отряды. Женщины и дети с обозом в несколько подвод двинулись от наступающих немцев в горы. Ехали днем, пока предательский выстрел не убил ведущую первую подводу Марфу Кулакову. Ведущей стала моя тетя Александра Васильевна Кацура. Теперь мы ехали только ночью.
Приютил нас поселок возле перевала. Поселок был хорошо обжит: добротные дома на два хозяина, пекарня, баня. Местные жители частично съехали, поэтому были свободные квартиры. Постепенно отъезд местных жителей превратился в бегство. Уехала женщина, которая пекла партизанам хлеб, съехал доверенный партизан Левченко. Нашими соседями стали двое молодых мужчин из Ленинграда, один из них - врач. Когда поблизости начинался бой, мы уходили в пещеру. После боя женщины искали раненных, хоронили погибших. Моя бабушка помогала партизанам: она была связной. Связными также были и моя тетя и жена Сережкина - Рая, которая после освобождения ушла на фронт и погибла в Приднестровье.
Однажды мы, дети, стали свидетелями того, как к крайнему дому подъехала подвода. С нее аккуратно сняли женщину и внесли в дом. Это была Зина Мамчур, ее взрывной волной сбросило с дерева. Скоро в партизанском поселке появился ушедший из отряда Левченко, да не один, а с немцами и большим отрядом полицаев. Был четверг, а у партизан это банный день. И Левченко это знал.
Партизаны ушли в густые заросли напротив поселка и наблюдали за происходящим в нем. Первой немцев увидела бабушка. Тут уже и тетя воскликнула: «Немцы! Немцы настоящие!» и побежала прятать документы. К счастью, бабушку в пекарне немцы не застали, а то бы расстреляли.
Я хорошо помню, как к нам в дом вошел немецкий офицер. Встал, расставив ноги, сложив руки на груди - так он, видимо, демонстрировал перстень с черепом, хотел показать, что он из дивизии «Мертвая голоса». И произнес на чистейшем русском языке: «Пять минут на сборы, выходить на лужайку». Эта чистейшая русская речь меня поразила. В это время многие дети играли в войну на верхнем ярусе поселка. Меня послали за ними, и я увидела, как по крутой и длинной лестнице, ломая на ходу деревянную саблю, бежит ко мне Гена, а за ним Эдик. Нас собрали на лужайке.
Мы стояли, плотно сгрудившись. Перед нами залегли полицаи, нацелив на нас оружие. Направо – край ущелья, там лежит перетянутый веревками Саша Безродный. Ближе к нам стоит офицер с перстнем. Он допрашивает женщину, спрашивает, где ее муж. Она отвечает, что на фронте. Тогда тот же вопрос задают 8-летнему сыну, который отвечает, что отец в лес побежал. Офицер, видя, что женщина упорствует, извлекает многожильную плетку и начинает бить ее по лицу. Из толпы выбежали две девочки-погодки, лет по 12-13. Судорожно перебирая пуговицы на красных шерстяных кофточках, они стали молить офицера: «Дяденька, дяденька, пожалуйста, не бейте маму». А дяденька передает маму в руки полицаев, и они ее уводят. Полицаи отличались особой жестокостью, зверствовали подчас хуже немцев. И эту женщину, и Сашу Безродного они расстреляли.
Окружив плотным кольцом, нас погнали по каменистой дороге вниз от поселка. Среди полицаев мелькал и прежний доверенный партизан Левченко, по лицу которого было видно, что ему перед нами все-таки неловко. Но этот предатель выдал все партизанские схроны, оставив партизан без боеприпасов и без продуктов.
Рядом со мной шел ленинградский врач. Вот к нему приблизился полицай и приказал снять ботинки. У врача они были производства фабрики «Скороход», а эта обувь очень ценилась тогда своей прочностью. Взамен полицай кинул врачу свои старые ичиги, которые вовсе не годятся для ходьбы по горам. Врач обул их, но не успел сделать и шага, как другой полицай крикнул: «Скидывай, все равно не пригодятся». Разутый человек скоро в кровь разбил на камнях ноги, не мог идти. Бабушка какое-то время помогала ему, но его все равно расстреляли. Он был евреем.
Первую ночь этого похода под конвоем и наведенным на нас оружием мы провели с летучими мышами. Потревоженные твари всю ночь не давали измученным людям спать. На заре нас погнали дальше. Когда голодные люди кинулись подбирать осыпавшиеся дикие груши, их разогнали конные конвоиры. Не мучила нас поначалу разве что жажда: часто переходили ручьи, к тому же вокруг нас были зеленые исполинские деревья. Но вот деревья расступились, и в глаза ударило жгучее солнце. А в яркой голубизне неба высоко плыла серебряная птица. Самолет. К тому времени мы уже научились различать по гулу мотора наши и немецкие самолеты. Это был наш. Малышня радостно размахивала руками, кричала: «Ура! Наши!» Конвоиры сделали вид, что ничего не произошло.
Наконец, после ночевок в пещерах, просто на голой земле, нас, в основном детей, завели в тесный домишко. Но и этой ночью спать нам не пришлось. Среди нас была молодая мама с младенцем, который натужно кричал всю ночь. Утром ее с малышом расстреляли. Она была латышка, жена коммуниста. Потом опять все с начала. Ночевки на земле, переправы через бурные реки - дети на подводах, взрослые, взявшись за руки, вброд. Одна из женщин погибла. Страшно было видеть, как бурный поток уносит женщину, в поднятой руке которой белеет узелок. А потом пропали и ее детки - похоже, их убили.
Так мы дошли до станицы Преградненская, где в нашу тюрьму превратили школу. Впервые покормили горячим. И снова – путь в неизвестность. Наша колонна то уменьшалась – кого-то расстреливали, то увеличивалась - за счет новых пленников. Нам повезло, что нас гнали в Краснодарский край, где нас никто не знал. Потому что знакомых люди нередко выдавали полицаям, которые их расстреливали. Так расплачивались женщины и дети за то, что их муж, отец, сын, брат были коммунистами и партизанами. У евреев также не было никаких шансов выжить. Но были и другие - один наш знакомый российский немец узнал нам, но не выдал.
Контуженная, травмированная Зинаида Ивановна Мамчур сначала ехала в телеге со стариками. Потом стариков оставили в какой-то станице. А полицаи дознались, что Зина партизанка, и ее заставили идти пешком. Я старалась оказаться рядом с ней. Она шла, опираясь двумя руками на палку. Не стонала, не плакала, только жутко скрипела зубами, призывая смерть. Мне становилось страшно, и я догоняла бабушку, которая была для нас примером выдержки и мужества. Нас мучили жажда и голод. В станицах нас подкармливали женщины, они передавали нам воду, хлеб, лепешки, но на всех еды не хватало. Я помню, как плакала мама, подталкивая нас к продуктам, но мы с братом робели протискиваться к дающим, протягивать к еде руки.
У меня начались серьезные проблемы с кишечником, и я стала опухать. Помню, перед Псебаем я, уже машинально переставляя ноги, шла за спинами людей. Внезапно спины сгрудились слева от дороги. Пока я туда дошла, всех уже разогнали, а я увидела выпитое до дна придорожное болотце. От него тянуло тиной, и меня поразило, что люди могут пить из лужи. Это была последняя ясная мысль. Когда я подняла голову, то увидела, что дорога будто вздыбилась, уходит вверх, а на ее вершине исчезают спины моих попутчиков. Я почему-то еще перешла на правую сторону дороги и упала. От придорожной пыли шло такое тепло, так приятно было лежать. И я то ли уснула, то ли потеряла сознание. Очнулась от громкого: «Хальт!». И меня как будто подбросило. Даже не знаю, как я оказалась на вершине холма. В памяти осталось - стою, упершись головой в грудь лошади. Потом вижу, как Зина Мамчур отбивается палкой от конвоира. Это он, ехавший и дремавший на лошади, наткнулся на меня.
В Псебае нас уже в темноте загнали в конюшню, которая была наполовину залита нечистотами. Размещались полусидя, полулежа. Меня мама положила в ясли – кормушку для лошадей. Моими соседями оказались мыши, крысы и пауки. Я взмолилась, чтобы мама забрала меня оттуда. Но мама сидела, опираясь спиной на ясли, а на коленях держала брата. Накрыв лицо платком, я, наконец, уснула.
Утром Зину вызвали на допрос. За ней стали почему-то вызывать и мою маму. Полицаи узнали, что она уроженка Урюпинска, из казачьей семьи. С тех пор ее стали выкликать: «Казачка, выходь!». Их не били, но офицер несколько раз имитировал расстрел. Я видела, как волновались моя тетя Александра и Рая Сережкина, жена командира партизанского отряда, и тетя - жена комиссара Махиненко. Но ни моя мама, ни Зина не выдали их. Утром Зину расстреляли, маму не тронули. Затем нас всех снова погнали через хутора и станицы. Так мы оказались в тюрьме города Майкопа. Тесная камера, ночь - и тоскливый голос: «Как же есть хочется…».
Утром нас выстроили в две шеренги, под углом друг к другу. Тетя Александра со своим четырехлетним сыном без документов оказались в другой от нас шеренге. Они очень выделялись своим внешним видом: тетя смуглая, черноволосая, а мальчик беленький с голубыми глазами. Но моя бесстрашная бабушка сумела убедить офицера, что тетя - ее дочь, и мы все из Москвы. Нас поделили на три категории: первая – расстрельная, вторая – не местные, третья – местные. Нас, несколько человек, отпустили, поставив в паспортах вторую категорию. И мы отправились туда, где жили наши родные Карпенко. По дороге нас подвез какой-то немец и даже дал галеты детям. Нас с мамой приютила женщина, у которой был семилетний сын. Мною отпугивали немцев, постояльцев, потому что у меня было страшно раздутое лицо. Если к дому шел немец, звучала команда: «В постель». Я ложилась, немец, увидев меня, восклицал: «Кранк», и поспешно уходил. Мама, учительница в прошлом, ходила по дворам и зарабатывала поденной работой. Брата брала с собой, а мне приносила кукурузный хлеб, лепешки, кашу. Новый 1943 год мы встретили с ломтем кукурузного хлеба и головкой чеснока.
В январе немцы исчезли из поселка. Полицаи ушли в горы, в леса. А 22 января 1943 года в станицу Отрадную вошли наши войска. Мама сходила в воинскую часть и привела врача. Она осмотрела меня и дала маме записку, по которой ей в воинской части выдали лекарства и продукты. Вскоре мы все на подводах вернулись в станицу Исправная. Тетин муж Карпенко вместе с военными вылавливал в горах полицаев. Меня положили в больницу. А летом мы с бабушкой вернулись домой, в Москву.
Жили мы в заводском районе. Все друг друга знали, дети были на особом положении. Помимо карточек на них давали бесплатные талоны на одежду и обувь, на бесплатные обеды. Я пошла в школу, где мне выдали все школьные принадлежности. На большой перемене нам давали стакан горячего чая и кусочек сахара. Однажды на урок не пришла наша учительница – у нее тяжело заболела сердечница мама. И кто-то из ребят сказал, что для больного сердца нужен сахар. Когда Нина Александровна пришла в класс, на ее столе лежала горка из кусочков сахара. Я помню багровое от смущения лицо нашей учительницы. Она пыталась вернуть нам сахар, но никто не взял.
Мама пошла работать на завод, бабушка уехала к дочери в Исправную. Брат пошел в детский сад, а меня мама отвезла к своей бабушке в город Новохоперск Воронежской области. Двоюродная сестра мамы работала там в райкоме партии. Все старались подкормить меня, особенно молочными продуктами. В школе ученики получали тарелку горячего пшенного супа и чайную ложечку сахарного песка.
Вспоминая прошлое, я горжусь, что выросла среди достойных людей, коммунистов и комсомольцев, честных работяг, самоотверженных и преданных своей Родине. Мы, дети войны, тоже выросли достойными, надежными людьми. Но всю жизнь со мной рядом стоят: одинокая девочка в бежевом пальто, стоящая на пустынной дороге, Зина Мамчур, отбивающаяся палкой от конного конвоира. Зина, уходящая на расстрел…
Страшные годы плена не прошли даром. Моя мама умерла в 39 лет. Отец вернулся с фронта живым, но умер в 41 год. Долгожителями оказались моя тетя Александра, которая умерла в 94 года, и я. Мне 15 марта исполнился 81 год. Живу памятью о дорогих мне людях: о тех, кто защищал нас, а затем строил счастливую жизнь. О таких, как Анатолий Павлович Карпенко, мой муж, космический испытатель Роман Николаевич Кацан и многие другие.
Люция Васильевна КАЦАН.