АЛЕКСАНДРОВ, ДОМ 110

• 11 мая 2015
• administrator

 Опубликовать присланные в редакцию воспоминания об александровском детстве Натальи Федоровны Кировой в полном объему, к сожалению, не представляется возможным. Они очень интересны, но формат газеты для них мал.

И все же мы решили выбрать из них хотя бы один отрывок, относящийся к Великой Отечественной войне.
Жила Наталья Кирова вместе с мамой, бабушкой, братом в доме 110, который был всем в Александрове известен, да и сейчас он стоит на прежнем месте - в пятидесяти метрах от железнодорожных путей, сразу за большим пакгаузом станции Александров. Этот трехэтажный дом из красного кирпича, построенный в двадцатых годах специально для семей железнодорожников, считался в городе привилегированным, потому что в нем были вода и канализация. О жителях этого дома говорили: «Он живет в сто десятом доме», и сразу было ясно, о каком доме идет речь, тем более что никому не было понятно – почему 110, если все остальные дома на Вокзальной улице носили обычные маленькие номера.

Слева от пакгауза рядом с путями возвышалось трехэтажное здание железнодорожной поликлиники, в которой работала врачом-терапевтом мама Натальи - София Николаевна Кирова. Отец Федор Федотович Соловьев, работавший начальником строительной дистанции службы связи железнодорожного узла, в 1938 году, за месяц до рождения Натальи, был объявлен «врагом народа» и арестован. Семья его больше не видела, а в хрущевские времена оттепели получила справку о его реабилитации.

- Мне было года 3, когда прямо перед нашим домом упала фашистская бомба: над дверью подъезда выбило окно, и рама со стеклами чуть не убила моего брата, в этот момент вбежавшего в подъезд. Воронка перед окнами еще долго напоминала нам об этой бомбе; она была засыпана только к концу войны. В подвале дома было бомбоубежище. Когда объявляли воздушную тревогу, нужно было быстро собираться и бежать туда. Брат рассказывал о таком эпизоде: однажды, заслышав гул приближающихся самолетов, к нам прибежал на помощь его старший друг, и, пока бабушка собирала самые необходимые вещи, друг потащил меня по лестнице на руках в убежище. И всю дорогу с третьего этажа до подвала я распевала во весь голос - "Расцветали яблони и груши... ".

Несмотря на ярлык жены «врага народа», первые месяцы войны маме, Софии Николаевне, присвоили звание капитана медицинской службы и даже назначили начальником железнодорожной поликлиники, закрепив за ней специальный «санитарный» вагон, стоящий на путях прямо перед зданием поликлиники и прицепляемый по мере необходимости к составам, идущим в разных направлениях от станции. Должность начальника поликлиники давала маме право на получение «командирского пайка», благодаря которому семья не голодала. Более того, мама собирала продукты и изредка, когда ей необходимо было наезжать в Москву в Управление дороги, в своем санитарном вагоне она привозила мешки с картошкой и другие продукты для семей своих братьев. Зимой она через весь город пешком везла на санках продукты на Кропоткинскую набережную, где тогда жил ее брат Юрий.

Мы росли в тяжелое для наших родителей и всей страны время. Мам своих мы практически не видели, так как они с утра до вечера работали, пытаясь обеспечить нам сносное существование. Моя мама работала в трех местах: вела прием в поликлинике, потом шла на обход и консультации в нашу же железнодорожную больницу, да еще несколько ночей в месяц дежурила на "скорой". Домой она приходила вымотанная до предела, и мы даже виделись с ней не каждый день. Постоянно дома была бабушка, но она, не работавшая ни одного дня в своей жизни, не могла или не хотела делать что-то по дому, и маме приходилось почти все делать самой. Как только я немного подросла, начала ей помогать, самостоятельно убирать квартиру, гладить белье.

Но домашние заботы занимали у меня, как и у всех моих друзей, минимум времени. Дворовые друзья и подружки - это было самое главное в дошкольной и даже младше-школьной жизни. Двор привлекал нас еще и потому, что в доме практически никаких игрушек не водилось, просто на них не было денег. Во время войны у нас несколько лет жил мой двоюродный брат Игорь, на 5 лет старше меня. Так вот он привез к нам в дом своего плюшевого мишку и, уезжая в Москву, оставил его мне в наследство. Вот этот Мишка и был моей единственной игрушкой. А у многих моих друзей, особенно у детей "врагов народа", и этого не было. Что говорить об игрушках, когда в их домах не было даже самого необходимого - кухонной и столовой посуды, постельного белья и всего другого, отсутствия чего в нормальном доме даже не могут себе представить нынешние дети!

Почему-то дружила я в основном с мальчишками, сама была задириста, бесстрашна, и ни в чем мальчишкам не уступала. Лучшим моим другом в младших классах был первый городской хулиган Валька Шименков. Он всюду меня сопровождал, готов был защищать ото всех, но я в этом не нуждалась. Дралась иногда не хуже его, но все равно он меня как бы оберегал ото всех. Кончил Валька плохо: когда в городе в конце пятидесятых был большой народный бунт, и толпа двинулась освобождать заключенных из тюрьмы, располагавшейся в центре города сразу за зданием милиции, Валька влез на фонарный столб, чтобы лучше видеть происходящие события, и поддерживал криками толпу. Он представлял собой прекрасную мишень, и кто-то из здания милиции "снял" его единственным выстрелом.

Запомнившаяся из детства грустная история была связана с санпропускником. В это заведение милиционеры регулярно приводили под конвоем со станции "на помывку и санобработку" партии сильно грязных и завшивленных людей, одетых в невообразимые лохмотья. Этих людей не допускали в Москву, снимали с поездов на всех станциях, отстоящих от столицы на расстоянии не менее ста километров. Люди эти были – бродяги, бывшие заключенные, реже – искатели приключений. По прибытии в санпропускник одежду их выжаривали, а сами они смывали грязь под душем. Вся невероятно грязная вода с мывшихся людей сливалась в отверстия в бетонном полу и по желобу попадала в зловонную «банную» канаву, которая и протекала вдоль фасада дома прямо под нашими окнами, сразу за забором. Иногда ребята, преодолевая ужас, с затаенным любопытством смотрели через забор на этих людей, пока их не шугали милиционеры.

С этой «банной» канавой у меня связано очень яркое воспоминание. Самым опасным и потому запретным развлечением мальчишек и девчонок из нашего дома были прыжки через эту канаву. Канава была шириной примерно в метр, и, как правило, наши прыжки с одной ее стороны на другую удавались нормально. Но в какой-то несчастный для меня день в самый ответственный момент прыжка я вдруг почувствовала, что не допрыгиваю до противоположного края канавы, а лечу прямо в ее середину.  Отчетливо, как будто это было только вчера, помню свой истошный вопль:
- Лидка-а! Держи тюбетейку-у!

Этот истошный вопль внучки из окна на 3-ем этаже услышала бабушка. Выглянув в окно, она увидела, что внучка уже выкарабкивается из протекавшей перед домом зловонной канавы, в которую она умудрилась только что вляпаться по уши. На краю канавы стояла подружка Лидка, успевшая в момент начала прыжка поймать злосчастную тюбетейку, любимый мой головной убор. Кое-как выбралась я из канавы. Пока шла до подъезда, поднималась по лестнице, эта зловонная жижа стекала с моей одежды, как бы отмечая мой путь. Бабушка, увидев меня, всплеснула руками, заохала и сразу начала меня раздевать. С меня, стоявшей возле раковины в кухне, стекали на пол потоки черно-сизой зловонной жижи. Бабушка, морщась от запаха, согрела на керосинке воды, раздела меня, поставила в таз и в нескольких водах еле-еле смогла смыть эту грязь и отстирать одежду. Надо было видеть, как она все это делала! На породистом красивом лице старой русской дворянки было выражение невероятной гадливости, а нос ее морщился от резкого неприятного запаха, исходившего от меня... «Бабуся, ты только маме не говори! Я больше не бу-уду-у!» – канючила я. Бабушка, оберегая маму, ей не рассказала об этом вопиющем, с ее точки зрения, случае, хотя и знала цену моим обещаниям. Мама много работала, дома бывала редко, и бабушке Вере Антониновне приходилось заниматься внучкой, кормить ее, вместо того, чтобы предаваться любимым делам – вышиванию и чтению.

Бабушка, со своим благородным воспитанием, никак не могла понять, как ни старалась, этих диких, по ее мнению, развлечений – прыгать через такую мерзкую канаву. Куда лучше было бы внучке вышивать по канве под руководством бабушки или слушать ее чтение книг по истории России, жизни царской семьи. Только Машку все время тянуло во двор. «Дитя улицы» - так с презрением отзывалась о внучке бабушка, когда рассказывала дочери о «художествах» отчаянной девчонки. То она повиснет на заборе, зацепившись за штакетину подолом только что сшитой плюшевой шубки с капюшоном и выдрав из нее огромный клок, а бабушке приходится ремонтировать хорошую вещь. То приходит со сбитыми в кровь коленками после «бешеных», по мнению бабушки, гонок с мячом по двору с мальчишками.
А незабвенный злосчастный санпропускник функционировал до середины пятидесятых годов, и в это время его клиентами чаще всего были заключенные. Позже, после проведенного ремонта и серьезной дезинфекции, в санпропускник стали пускать обычных жителей – просто помыться в душе. В числе этих жителей были и обитатели дома 110, преодолевшие свою брезгливость.
Из воспоминаний Н. КИРОВОЙ.

Об авторе:
По окончании железнодорожной школы №54 и педагогического института в Москве Наталья Федоровна Кирова несколько лет работала в Александрове: в школе №4, затем во ВНИИСИМСе. По своим исследованиям в области синтеза алмазов защитила кандидатскую диссертацию. С 1968 года Наталья Федоровна постоянно живет в Москве, работает в научно-исследовательском институте.