ПУЩЕ НЕВОЛИ
- 10 ноября 2010
- administrator
Щупленький семиклассник и на пятнадцатом году жизни оставался для всех Вовкой. А взрослости уже хотелось, и надумал он летом 1956 года вместе с одноклассником-переростком поступать в техникум. Но забеспокоились учителя, что потеряет школа круглого отличника, и настропалили Вовкину мать. Той и самой было жалко отпускать своего младшенького в пугающую неизвестность областного города соседней республики, решительно воспротивилась она такому повороту событий.
Избалованный вольницей Вовка тем более закусил удила. Как говорится, нашла коса на камень, посыпались искры, запричитала мать, что останется кругом одна, и никто ее не пожалеет. Понимал сынок, что по части одинокости маленько она лукавит. Ведь в соседней комнате их коммунальной квартиры давно живет ее младшая дочь с сынишкой и мужем Николаем. Но материнские слезы всегда обезоруживают, и приходится отказываться от любых задумок.
Да и как было не уступить, если Вовкино стремление к самостоятельности одобрял и поддерживал только Николай. Наверное, потому что он сам в таком же возрасте выбрался из вятского села на далекий Урал, освоил там в горнозаводском училище профессию взрывника и бесстрашно поехал трудиться на урановый рудник в неведомой Средней Азии. Был он всего на восемь лет старше Вовки, а многое уже успел – пообтерся в общежитиях, в восемнадцать лет женился, считался на руднике хорошим специалистом, немало зарабатывал и получил жилье, когда родился первенец.
Казалось бы, что еще надо? А мать нередко сокрушалась, что ее молодые – совсем уж молодые, у дочки ветер в голове и зять попался какой-то безалаберный. Мало того, что с получки мог он с шахтерами заглянуть в пивную, так еще и домой приносил то полную сумку самых дорогих конфет, то килограммовую банку красной икры, то целиковую головку сыра. А однажды Николай умудрился где-то купить шикарную мужскую шляпу, почти такую же, как у героя зарубежного фильма.
Холодильников не было и в помине, продукты портились или поедались всем домом. Непотребная шляпа пылилась на вешалке, пока не сгинула куда-то. Мать отчаянно боролась с вопиющей бесхозяйственностью, а Вовка по мужской солидарности непременно защищал зятя. Под горячую руку попадало и заступнику – сердилась мать, что он еще дурной и не видел жизни. Хорошо, что дочь как-то умела гасить страсти, и до очередной выходки Николая опять все жили, душа в душу.
В таком настроении могли они свободным вечером перекинуться в картишки. При этом Николай незаметно подыгрывал жене и теще, подавая пример азартному напарнику. А по выходным вместе с соседями по квартире они с шутками да прибаутками таскали из мешочка бочоночки лото. На выигранные кем-то денежки, как правило, покупался бидончик пива, а непьющим перепадало на кино и мороженое. Но чаще всего, уложив малыша на ночь, взрослые в другой комнате занимались хозяйственными мелочами, а Вовка погружался в какую-нибудь книгу или рассказывал своим домашним уже прочитанную. Кроме него, никто к чтению не пристрастился, но все были хорошими слушателями, сопереживали несчастьям персонажей и радовались их удачам.
Довольно скоро понял Вовка, что и в самом подробном пересказе теряется особое очарование книги, а все авторы становятся похожими друг на друга. Тогда и решил он просто читать вслух, а чтоб не затягивалось чтение, выбирал короткие повести и занимательные рассказы. Таким образом, приключения Шерлока Холмса перемежались «Повестями Белкина», почти весь декабрь 1955 года следила семья за похождениями народного плута и хитрована Ходжи Насреддина.
Потом у Вовки появился двухтомник есенинской поэзии, взахлеб были прочитаны семейному кругу какие-то стихотворения и вся «Анна Снегина». Поначалу слушали это чтение, чтобы не обижать младшего. Но с какого-то момента замерли вязальные спицы в материнских руках, сестра отставила в сторонку нагретый утюг, а Николай начал беззвучно шевелить губами, как бы повторяя поразившие его строчки. В наступившей после чтения тишине взял он у Вовки книгу и ушел с нею на кухню.
Не сразу эта книга вернулась к хозяину. Так разбередила она душу Николая, что выучил он наизусть несколько стихотворений и приговаривал при случае:
«…Село, значит, наше – Радово,
Дворов почитай два ста.
Тому, кто его оглядывал,
Приятственны наши места».
Видать, крепко стосковался мужик по российским раздольям. С упоением рассказывал он Вовке, как мальчишкой бегал спозаранок на рыбалку, как интересно было находить грибы в ближнем лесу, а зимой ставить там силки на шустрых зайцев. Очень нравилось слушателю, что родное село Николая называется Русскими Краями, живо представлял он себе легкий туман над поймой речки, луговое разнотравье, запашистую прохладу березовой рощи. Тем сильнее хотелось Вовке поскорей вырасти, увидеть все это своими глазами. А с Николаем они стали друзьями – не разлей вода!
К тому времени то ли материнские увещевания возымели действие, то ли сами молодые немного повзрослели. Шахтерские заработки уже не тратились столь бесшабашно – в ателье был пошит Николаю хороший костюм, и его половина справила себе выходные наряды. А в январе 1956 года получил Николай солидную премию и с утра уехал в областной город. Вернулся он к вечеру с большим рюкзаком, в котором оказались двуствольное ружье, коробки с патронами и гильзами, мешочки разной дроби, пачки пороха и всякое охотничье снаряжение наряду с какими-то подарками для домашних.
С блаженной улыбкой Николай раскладывал на полу эти сокровища, ловко собирал и разбирал ружье, щелкал курками и радовался, как ребенок. У Вовки тоже восхищенно блестели глаза. Даже мать, осуждающе поджав губы, промолчала, сообразив, что ружье – вещь серьезная. А в феврале, когда в окрестных горах еще полно было снега, Николай с утра пораньше отправился на охоту. По грудь промокший вернулся он после обеда и горделиво выложил хозяйкам две горные куропатки. Пестренькие птахи были немногим крупнее голубей, но супчик из них показался Вовке куда вкусней привычных борщей и похлебок.
Принося с охоты куропаток или горных голубей, огорчался Николай, что не водятся в азиатских краях глухари и тетерева, и все надеялся следующей зимой добыть для своей супруги лисий воротник. Конечно, понимал он, что и Вовке страсть как хочется пострелять из настоящего ружья, с весенних каникул начал брать с собой семиклассника. Ружье оказалось тяжеловатым, кое-как приспособился ученик сбивать с пенька консервную банку, но по взлетающим птицам неизменно промахивался. Терпеливо учил его Николай, куда и как надо стрелять в таких случаях, а мальчишеский азарт срывал все выстрелы. Тем не менее, юный стрелок чувствовал себя возмужавшим и почти взрослым. Может, потому и мерещился ему техникум неким началом самостоятельной жизни.
Вот и расстроился в июне Вовка, что такое начало откладывается до окончания средней школы. Николай искренне сочувствовал ему, втихомолку совал денежки на приглянувшуюся книгу, посещения городского бассейна и прочие удовольствия. А каникулы – это каникулы! Довольно быстро утешился школьник их радостями и думать забыл о каком-либо техникуме. В городской квартире дел у него практически не было, но если Николай работал с утра, то Вовка обязательно встречал его подогретым обедом. В какой-то июльский день пришел труженик позже обычного и поведал удивительную историю.
После смены у ворот шахтного двора отозвал Николая в сторонку незнакомый киргиз, посетовал и попросил помощи. Выяснилось, что за ближним от рудника перевалом киргиз этот вместе с женой и детьми с весны до осени пасут овечью отару. Не первый год занимаются они этим делом, в одном из распадков с небольшим ручьем перед рощицей грецких орешин есть у них огород. Перегоняя овец и переставляя юрту, сейчас они уже далеко вверх ушли от этого места.
Жили они хорошо и спокойно, все было в порядке. А три дня назад жена с сынишкой спустились за овощами и увидели, что в огороде бесчинствуют дикая свинья и поросята. Схватила женщина палку, чтобы выгнать непрошенных гостей. Вдруг откуда-то появился большой кабан и угрожающе двинулся ей навстречу. Ребенок испуганно заплакал, мать подхватила его на руки и побежала обратно. Огород им не жалко, но жена боится теперь и к роднику сходить за водой, всюду чудится ей страшное хрюканье. Если хороший охотник найдет и застрелит этого кабана, то чабан подарит ему лучшего барана.
Баран Николая не прельщал, взбудоражила его сама возможность серьезной охоты. «Кабана завалить – это тебе не за зайцем гоняться!» - убеждал он не столько Вовку, сколько себя, и увлеченно рассказывал, что в его краях брались за это только опытные мужики и не в одиночку. Не зря, мол, называют дикого зверя секачом или вепрем. Будучи раненым, может он крепко покалечить охотника. Надо Николаю найти и уговорить на опасное дело хотя бы одного надежного соратника. С замирающим сердцем представлял себе Вовка такое приключение, но и помыслить не мог о своем участии в нем. Тем более, что зять попросил его никому ничего не говорить, чтоб не тревожились их домашние.
Наверно, затея эта стала для Николая поистине навязчивой идеей. Где-то искал он книжку с описанием такой охоты, тщательно затачивал охотничий нож и снаряжал гильзы не дробью, а так называемыми жаканами, после смены и в свободное время уговаривал имеющих ружья приятелей. Охотники дружно сомневались в удаче, никому не захотелось впустую убивать ноги по азиатской жаре. Через неделю отчаявшийся Николай оценивающе оглядел Вовку и напрямик спросил: «А ты бы пошел со мной на кабана?» Похолодевший Вовка выпалил согласие и услышал обещание, что найдется и ему ружье, чтобы все было по-настоящему.
Более легкое одноствольное ружье нашлось через день, в субботу ружья и все необходимое были уложены в рюкзак, а Николай за ужином объявил, что утречком уйдут они на охоту и вернутся вечером. На рассвете доехали друзья до конечной остановки автобуса у шахтного двора и по киргизской тропе бодро зашагали к перевалу. Путь наверх занял у них больше двух часов, а на верхотуре ахнул Вовка открывшимся панорамам. Николай тоже удивлялся, что синеющий за перевалом скалистый пик оказался таким же далеким и спрятанным за следующим перевалом.
Как и говорил киргиз, вдоль перевального хребта тоже была проторена извилистая тропа. Вглядываясь в раскрывающиеся внизу распадки, охотники поднимались по ней все выше в горы. В безоблачном небе ярко сияло солнце, трава на склонах и в распадках давно пожелтела и побурела, зеленели на этом фоне фисташковые деревца и какие-то кустики. Часа через полтора увидели друзья зеленеющий по всему низу распадок и стали спускаться к нему по хребтику отрога. Наконец, далеко впереди показались высоченные деревья грецких орехов, за которыми и должен был находиться огород чабана.
Николай остановился, достал из рюкзака ружья, собрал их и зарядил. Почему-то был он уверен, что семейство кабана не могло добраться до огорода откуда-то издалека, что обитает оно именно здесь, рядом с водой. Стараясь не шуметь, спустились охотники вниз, с удовольствием попили водички из родникового ручейка и, держа ружья наизготовку, начали прочесывать распадок от склона до склона. Шли они молча, всматриваясь во все заросли и вслушиваясь во все звуки и шорохи.
Распадок быстро расширялся, увитых стелющейся ежевикой родников было в нем предостаточно, от обилия влаги сочные зеленые травы вымахали так, что по грудь скрывали невысокого Вовку. Все более многоводный ручей уже приходилось им переходить по камням, но никакой живности, кроме вспугнутых птиц и блеснувшей на солнце гадючки, не обнаруживалось. Когда подошли они к первой орешине, Вовка разочарованно расслабился и закинул ружье за спину. Николай сделал то же самое, но вдруг остановился, предостерегающе поднял руку и указал ею на заросли другого берега ручья.
Там, скрывая что-то крупное, кусты и макушки трав явственно подрагивали и шевелились. Вовкины ноги сразу стали ватными, Николай весь напрягся, быстро подсадил напарника на нижнюю ветку орешины и сам забрался туда же. Скинув ружья, уперлись они спинами в соседние ветви дерева, стали высматривать добычу. При полном безветрии в десятке метрах от них шевеление зарослей продолжалось, потом в просвете зелени появилось рыжевато-бурое пятно. Переглянулись охотники, как-то прицелились в него и выстрелили сразу из трех стволов. Эхо залпа прокатилось по распадку, синеватый дымок рассеялся, а Вовкино сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Выждав несколько минут, перезарядили стрелки ружья, спрыгнули с ветки и направились в манящие заросли. Старший настороженно шел впереди, а у младшего ощутимо дрожали коленки. Раздвинув кусты, Николай резко остановился, закинул ружье за спину и застыл в каком-то оцепенении. Вовка по инерции прошел дальше, увидел красные полосы на примятой траве и лежащего рядом с ними обыкновенного теленка, недоуменно оглянулся на Николая и просто обомлел. Потому что загорелое лицо старшего друга стало совершенно белым, а сам он бессмысленно пятился назад, потом повернулся и прямо по воде начал переходить ручей.
Закинул и Вовка ружье за спину, мигом догнал Николая, бегом промчались они через распадок, вылетели, как пробки, на хребтик отрога и понеслись по нему к торной тропе перевала. Ружье больно колотилось о спину бегущего Вовки, он терпел, стараясь не отставать, но, когда они выскочили на заветную тропу, в изнеможении опустился на землю. Николай тоже тяжело дышал, смахивал пот с побагровевшего лица, но сразу же снял ружье с Вовки, скинул свое, быстренько разрядил, разобрал и сунул их в рюкзак.
Отдышавшись и немного успокоив сердцебиения, охотнички, не глядя друг на друга, двинулись быстрым шагом к рудничному перевалу, потом и побежали под горку легкой трусцой. Путь предстоял им долгим, с трусцы переходили они на шаг, иногда останавливались на несколько минут, чтобы перевести дух. Таким же образом спускались они затем с рудничного перевала к шахтному двору, где обессиленный Вовка просто плюхнулся на автобусное сиденье, а Николай виновато улыбался и почему-то пожимал плечами.
За всю дорогу домой не перекинулись они ни словечком. По молчаливому этому же уговору не только никогда никому не рассказывали добытчики о случившемся конфузе, но и между собой, даже спустя годы и десятилетия, ни разу не вспоминали о нем. Наверно, стыдно было и друг перед другом, что скрылись они с места происшествия, как нашкодившие коты.
А вернулись они домой часам к четырем – умылись, переоделись и сели обедать под материнское ворчание, что дурная голова ногам покоя не дает. Вовкины ноги и впрямь были как будто налитыми свинцом. Кое-как управившись с борщом, ушел Вовка в комнату, взял какую-то книгу, лег на кровать и тут же заснул таким сном, что и к ужину его не смогли добудиться. Даже на следующее утро проснулся он, когда все уже были на работе.
В одиночестве снова и снова переживал Вовка события вчерашнего дня. До слез было жалко теленка, невесть как оказавшегося в такой дали и глуши. Скорей всего, корову держала семья чабана. Вероятно, отлучая теленка от ее молока, хозяева сами отвели его на вольные хлеба в благодатный распадок. «Ну, хоть бы предупредили!» - вполне по-детски возмущался незадачливый охотник. Потому что еще жальче ему было Николая с побелевшим лицом и остекленевшим взглядом. Впервые почувствовал Вовка, куда могут завести благие намерения, и на всю жизнь зарекся брать в руки ружье.
Гораздо тяжелей сказалась злосчастная охота на Николае. То ли осознал он все мальчишеское безрассудство своей затеи, то ли дошло до него, чем могла бы закончиться она, попадись им таким дуриком свирепый секач. Так или иначе, тем же летом по дешевке продал он какому-то приятелю вымечтанное ружье и все охотничье снаряжение. А еще через несколько месяцев Николай внезапно уволился с рудника и уехал с женой и сыном в родное село с таким красивым названием – Русские Края.
Декабрь 2008 г.
В. КОВАЛЕНКО
18 НОЯБРЯ В 17-30 ЧАС. В ЗАЛЕ КАМЕРНОЙ МУЗЫКИ МУЗЕЯ МАРИНЫ И АНАСТАСИИ ЦВЕТАЕВЫХ СОСТОИТСЯ АВТОРСКИЙ ВЕЧЕР ВЛАДИМИРА КОВАЛЕНКО. АВТОР ПРИГЛАШАЕТ НА ВСТРЕЧУ ВСЕХ СВОИХ ДРУЗЕЙ И ПОКЛОННИКОВ.